Воскресенье, 28.05.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [52]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 243
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Далёкое — близкое

    М. Валеев. Пятирыжские рассказы
    Марат Хасанович ВАЛЕЕВ
    вырос в селе Пятерыжск Иртышского района Павлодарской области. Отслужив в армии, работал электросварщиком в тракторной бригаде совхоза "Железинский”. С 1972 года — в журналистике. Творческий путь начинал в районной газете "Ленинское знамя”. Впоследствии был сотрудником экибастузской районной газеты "Вперёд”, собкором областной газеты "Звезда Прииртышья”. Публиковался в различных республиканских изданиях. Закончил КазГУ им. Кирова. С 1989 г. живёт в г. Тура Красноярского края, работает в редакции газеты "Эвенкийская жизнь”. Печатается в "Литературной газете”, "Советской России” и т. д., автор трёх юмористических сборников. Серебряный призёр международного литературного конкурса "Золотое перо Руси-2008” в номинации "Юмор”.
    В № 4 "Нивы” за 2009 г. опубликованы его "Записки провинциального газетчика” и "Рыбацкие байки”.
    Пятерыжские  рассказы
    Ода огороду
    В нашей стране возделывание огородных и садовых участков всегда было и остаётся не просто способом приятного времяпрепровождения, а средством выживания народа. И потому этот зачастую неказистый и небольшой огороженный участок земли, усердно поливаемый его возделывателями больше потом, чем водой, заслуживает быть внесённым в анналы истории. Будь моя воля, я бы в каждом населённом пункте всего нашего постсоветского пространства поставил памятник огороднику или садоводу в известной согбенной позе. Потому как заслуживают. Своим герой¬ским трудом они спасали не только себя, но и всё наше государство, решая за него задачи продовольственного обеспечения населения, то есть себя. Но не в моей воле ставить там или тут памятники. Потому я делаю то, что зависит непосредственно от меня — пишу вот эту самую оду огороду.
    Я вырос в северном Казахстане, в небольшом прииртышском сельце, бывшем казачьем форпосте Пятерыжск (если кто не знает, напомню: несколько сот лет казаки несли государеву службу на так называемой пограничной Горькой линии, построенной в 17-18 веках на южных рубежах России по рекам Иртыш, Тобол, Урал (Яик). Пятерыжск стоит на правом высоком песчаном берегу Иртыша. За селом, в сторону Омска, Новосибирска, Павлодара стелются выжженные беспощадным солнцем степи. А под берегом, в пойме полноводной светлоструйной реки, настоящий оазис. Здесь зеленеют роскошные ковры заливных лугов, кудрявятся пойменные леса из ивняка и вербы.
    Когда именно пятерыжцы начали возделывать свои огороды — не скажу, потому как нигде точной даты этого знаменательного события не сохранилось. Но выбрали для них потомки сибирских казаков самые амечательные места — сразу под крутым берегом, на влажной луговине. По одной версии, здесь когда-то, много лет назад кочевавшие по степям казахи, договариваясь с казаками, ставили на зиму гурты своего скота. По другой, сами казаки ставили здесь на зимовку принадлежащих им коров, овец, лошадей, ухаживать за которыми нанимали бедняков-джатаков, то есть безлошадных казахов.
    За десятилетия, а может, и за сотни лет, на обширных площадях скопился толстый слой навоза, превратившийся в перегной. И пятерыжцы стали разбивать на этих плодородных землях огороды: каждая семья имела по одному, а то и по два участка — это не считая картофельных полей, которые располагались в степи, на так называемой богаре. Без огорода было просто не выжить: в колхозные времена денег совсем не платили, в совхозные хоть и платили, но мало. А огород мог не только прокормить семью его владельца, но и быть стабильным источником побочного дохода: в пяти километрах от Пятерыжска, на той стороне реки, располагался крупный райцентр Иртышск. Вот на тамошнем базаре и сбывали продукцию со своих огородов многие пятерыжцы, выручая живую копейку, на которую можно было и приодеться, и купить городских продуктов, а также много чего нужного и полезного в хозяйстве.
    Когда здесь появилась наша семья (в пятидесятые годы приехали из Татарстана по целинному набору), огороды представляли собой длинную, пожалуй, километра в два, и шириной метров в 50-70, полосу разделённой на сотни участков чернозёмной земли. С внешней стороны этот гигантский огород по всему своему периметру имел сплошной забор, выстроенный каждым владельцем участка бог знает из чего. Где-то это были плетни из ивняка, где-то — частокол из жердей; у одних часть забора слеплена из каких-то длинных железяк от комбайновой жатки или сенокосилочных полотен, у других — из натянутых на вкопанные столбы колючей или обычной гладкой, от пресс-подборщиков, проволоки. Но все они смыкались в непрерывную линию, не позволяющую пасущимся неподалёку на лугах коровам с телятами, лошадям с жеребятами, свободно шляющимся в опасной близости от грядок свиньям проникнуть на заманчивую территорию, где буйствовала всякая вкусная зелень.
    А за забором участки между собой ограждений уже не имели (за исключением отдельных случаев, когда соседи по какой-либо причине враждовали). Границами служили обычные межи, или как их ещё называли здесь — борозды. Выращивали на своих огородах пятерыжцы обычно общие для всех культуры: огурцы, помидоры, морковь, редиску, лук, капусту. Ну а по желанию — редьку, репу, горох, перец, оригиналы могли ждать урожая баклажанов, кабачков, тыквы. Климат здесь хоть и резко континентальный — сказывается близость Западной Сибири, но лето обычно длительное, жаркое. Созревать успевало всё, помидоры вообще не по одному разу, так как спеют они не одновременно — какие-то раньше, какие-то позже.
    Но прежде чем вкусить урожай, надо было обеспечить под него задел. А это, доложу я вам, был очень тяжкий труд. Во-первых, весь огород по весне надо перелопатить, разбить на гряды с прокопкой дренажных борозд, удобрить навозом, свежим чернозёмом (потому что старый гумусный слой ежегодно истощался, вымывался), навезти песка под морковные и иные гряды. Всё это доставлялось большей частью на конных повозках и сваливалось в кучи с внешней стороны изгороди — внутрь заехать было нельзя, — а затем в вёдрах, мешках перетаскивалось уже на гряды. И хорошо, если твой участок ближний к изгороди — не так далеко носить. А если где-то посреди общего огорода? Ого-го-го, как надо было попыхтеть, прежде чем всё это перетаскаешь, разложишь и разровняешь аккуратно по лункам под помидоры, огурцы, по грядкам под всякую зелёную мелочь.
    Мы огородом обзавелись сразу, как только приехали в Пятерыжск. Тем более что и отцу, и матери огородничество было хорошо знакомо: там, в Татарстане, местное население занимается им с тех пор, когда ещё правильно называлось булгарами. Помню, что мы меняли расположение своих огородных участков два или три раза (я имею в виду в Пятерыжске). И удачно так, всегда близко к внешней изгороди, так что далеко таскать все эти огородные ингредиенты не приходилось. Но когда надо носить вёдра с песком и чернозёмом хоть и всего метров на двадцать-тридцать туда и обратно, однако при этом множество раз, начинаешь ненавидеть огород всеми фибрами своей юной души — а я эти вёдра начал таскать, по-моему, даже раньше, чем школьный ранец, потому что был старшим сыном, — и чувствовать себя глубоко несчастным человеком. А если ещё при этом на улице стоит страшная жара, а с Иртыша и облюбованных пятерыжцами для купания пойменных озёр Малый взвоз, Две лесинки, Красненький песочек доносится визг и смех плещущихся ребятишек, почему-то находящихся в это время не на своих огородах — всё, это была вселенская трагедия!
    Правда, я при этом совершенно не хотел взять в толк, что отцу с матерью куда тяжелее, чем мне, у них ведь была ещё и своя основная работа: мама ухаживала за телятами, папа махал молотом в кузнице, и на огород они спешили в своё обеденное время или сразу после работы, вместо того чтобы отдохнуть. Но меня они жалели и всегда отпускали с огорода на часок-другой искупнуться. Покувыркавшись в воде до звона в ушах, до гусиных пупырышек на коже, я всегда честно возвращался к грядкам, чтобы с новыми силами вносить свою лепту в закладку продовольственного благополучия нашей семьи. Справедливости ради надо сказать, что когда один за одним подросли ещё два моих брата и сестрёнка, а я сам накачал какие-никакие мускулишки к седьмому-восьмому классу, равномерно распределённые между нами огородные обязанности уже не казались такими тяжёлыми и обременительными.
    Высадкой мамой в лунки помидорной рассады, огуречных семечек, рассевом редисочных, морковных, укропных и прочих семян завершалась первая, самая тяжёлая часть огородной страды. Начиналась следующая, не такая трудоёмкая, но муторная: ежедневный полив всходов. Колодцы на огородах у каждого были свои, иногда на двоих хозяев. Они сооружались очень просто: посреди огорода выкапывалась прямоугольная яма высотой примерно в человеческий рост, а то и меньше. Здесь кругом били ключи, родники, и уже к утру следующего дня колодец был полон холоднущей и чистейшей родниковой воды (её даже можно было пить, но до начала полива). Обычно содержимого колодца хватало на один вечерний полив (последние вёдра вычерпывались уже с чернозёмной жижей). Наутро же он вновь бывал полон. В зарослях вокруг колодца обязательно жили лягушки, они спокойно плавали в этой ледяной воде, и что удивительно, хоть бы одна чихнула! А ещё на огороде из живности могли жить в своих вертикальных норках тарантулы. Эти огромные волосато-полосатые пауки, в сущности, были полезными и достаточно безобидными существами (если их, конечно, самих не обижать). Но уж больно страшными они были на вид, поэтому, обнаружив между грядками их норки, мы тут же выливали тарантулов водой и, стыдно признаться, забивали лопатой или комьями земли.
    Редкие передышки в поливе огородов давали дожди — они в Павлодарской области летом нечастые, но всё же случаются. Все огородники в такие дни блаженствовали. Кроме двух придурковатых братьев А. Помню, как-то налетели тучи, загремел гром, вот-вот хлынет ливень. А братья несутся, спотыкаясь и гремя вёдрами, к огородам.
    — Вы куда, ребята? — спрашивают их редкие в этот момент на сельской улице прохожие.
    — Надо успеть огород полить! — кричат братья на ходу. — А то сейчас дождь пойдёт!
    Да что с них взять — такие недозрелые чудики есть в каждой деревне. Братья даже считать не умели. И когда их спрашивали, сколько они, например, в этом году накопали картошки, отвечали, наморщив низкие лбы: "Полный угол!”.
    Впрочем, урожаи картошки, овощей у нас тогда действительно считали не килограммами, и даже не центнерами, а мешками и… телегами не только эти придурковатые братья, но и все мои односельчане. Похвалялись между собой именно так: "Привёз с поля три телеги картошки, снял с огорода две телеги помидоров и по телеге огурцов и капусты”. Ну а где урожаи послабее, там считали уже на мешки и вёдра.
    Когда снимали овощи (обычно в сентябре), тогда село буквально вымирало, а вся двухкилометровая огородная полоса заполнялась весело гомонящими взрослыми и детьми. Огурцы, помидоры, морковь навалом грузили на телеги, тележки и везли в гору, по домам. В моём доме, как и в жилье всех моих односельчан, в такую пору негде было ступить: в сенцах высятся груды моркови, свёклы, редьки, репы, на кухне лежат горы огурцов, перца, лука, помидоры закатывают под кровати, в какие-то другие тёмные закутки (дозревать). Потом всё это сортируется, засаливается, маринуется, опускается на зиму в погреба. А ещё своего часа ждёт капуста: её начнут срубать по первым заморозкам. И это ведь не весь урожай: значительная часть была съедена за лето, продана на базаре…
    Вот пишу эти строки, а самого обуревают ностальгические чувства: захотелось вновь в те времена, на свой огород, где я любил лакомиться паслёном (этот сорняк мы никогда не выпалывали, хотя мама и настаивала, а он в благодарность одаривал нас затем гроздьями иссиня-чёрных ягод с непередаваемым вкусом), где просто приятно было посидеть с братьями и отцом — это когда мы уже стали совсем взрослыми, — с бутылочкой среди буйства всякой плодоносящей зелени, похрупать после стопочки вымытой прямо в колодце редиской и морковкой, первыми огурчиками…
    Но дважды в одну реку не ступишь. Нет уже моего отца, одного из братьев, да и семью нашу разметало по всему постсоветскому пространству. Я изредка бываю в родной деревне в Казахстане и с грустью вижу: она сегодня в руинах, как и тысячи других деревень бывшей огромной страны. И от тех могучих огородов мало что осталось, хотя отдельные клочки всё равно возделываются. Значит, жизнь в моём Пятерыжске ещё теплится. Это утешает.
    Цыганская  помощь
    В конце пятидесятых годов на заливных лугах моего села уродился прекрасный урожай естественных трав — паводок случился очень большой, так как в тот год Бухтарминская ГЭС дала вволю напитаться пойме Иртыша. Управляющий отделением и радовался этому, и печалился. Из-за того, что вода долго держалась на лугах, травы поспели позже обычного, так что сенокос пришлось вести на два фронта: и внизу на пойме, и наверху, на сеяных травах на богаре (неполивные земли). Людей и техники катастрофически не хватало, и значительная часть кормов так и могла сгнить на корню, за что управляющий отделением, а попутно и стоящий над ним директор совхоза, могли лишиться и своих постов, и партбилетов. Это их несколько нервировало. Но людей взять было негде.
    И тут у деревни, как по заказу, остановился цыганский табор (тогда ещё не был принят закон, принуждающий этот беспаспортный вольнолюбивый народ к оседлому образу жизни). Эти цветистые, горластые поселения на колёсах появлялись в наших местах практически ежегодно. Они разбивали свои шатры или за селом, или на лугах, и активно приступали к своей национальной трудовой деятельности: женщины с детьми попрошайничали, гадали, незаметно таскали кур, которые при этом почему-то никогда не поднимали гвалт, что им полагается по определению, а покорно сидели в складках многочисленных юбок до решения их куриной судьбы. А мужчины могли наняться на какую-нибудь срочную работу. Я хорошо запомнил, как в одно лето кудрявые смуглые кузнецы, сверкающие золотозубыми улыбками, перебрали и заново склепали для полеводческой бригады десятки борон, а попутно выковывали желающим, за небольшую плату, топорики, остроги, цыганские ножи.
    Ну а в тот год управляющий, обрадовавшийся появлению табора так, как будто в сельповский магазин завезли бутылочное пиво (чего у нас отродясь не было вплоть до восьмидесятых годов), быстренько сговорился с вожаком цыган, что они накосят литовками и поставят, скажем, полста копён сена в тех местах луговины, где технике среди раскидистых кустов ивняка не пройти из-за вязкости почвы. Расчёт — наличными, сразу после того, как будет подсчитано число копён. Ну а то, что будет сделано сверх этого плана — пойдёт уже по полуторной оплате. По аккордной системе то есть. Вопрос был согласован с директором совхоза, и тот пошёл на такие расходы, лишь бы заготовить всё сено.
    Цыгане для вида поломались, и согласились. Даже женщины с детьми бросили шляться по деревне, и все вместе они расцветили собой весь луг: мужчины косили (литовки для них собирали по всей деревне), женщины, отмахиваясь от зудящих туч комаров, сгребали граблями скошенные травы сначала в валки, потом в кучки побольше, а уж хорошо подвялившееся сено сметали в копны. Надо сказать, что цыгане пахали так, как будто включились в полноценное социалистическое соревнование и горели желанием победить в нём самих себя. Буквально через пару недель на лугу стояли не пятьдесят, а сто пятьдесят копён сена!
    Вся деревня дивилась трудовому энтузиазму цыган, высвободившим все свои скрытые резервы.
    Управляющий позвонил директору совхоза, тот приехал с кассиром и мешком денег (помните, какими большими были ассигнации до реформы 1961 года?). Начальники походили между частыми копнами, восхищённо поцокали языками: такого урожая лугового сена не было уже несколько десятков лет (значительную часть можно было даже продать в степные совхозы, где не было лугов, и с лихвой возместить потраченное на цыган). Директор с чувством пожал неожиданно мягкую и нежную руку цыган¬ского вожака с золотой серьгой в ухе и дефицитными командирскими часами на тонком запястье, и щедро расплатился с ним за работу. Цыгане провели ещё одну ночь у нас на краю деревни, и там до утра горели костры, тренькали гитары и звучали не по-цыгански разухабистые песни. А рано утром они свернулись и отправились всем табором вдоль трассы Павлодар — Омск. Наверное, куда-нибудь на зимовку в тёплые края.
    А накошенное ими сено дожидалось своего часа: вывезти копны на сеновал можно было только зимой, поскольку в тёплое время года луговина в том месте оставалась топкой вплоть до заморозков, и техника там просто застревала. Но вот прошли сентябрь, октябрь, в середине ноября уже подморозило, и управляющий отправил трактора с волокушами для вывозки цыганского сена. Копны никуда не грузили — просто накидывали на них большие петли из троса и волоком тащили по мёрзлой земле к сеновалу, а там уже определяли в скирды.
    Ага, куда там: тащили… Как оказалось, лишь треть из копён легко срывалась с места и покорно ползла за трактором. Остальные же, когда их дёргали, сначала отчаянно сопротивлялись, потом трос волокуши неожиданно полз кверху, и бывшая до этого аккуратной копна безобразно рассыпалась по земле. При этом взору изумлённых трактористов открывались… кусты ивняка с остатками сена на ветвях. Оказалось, что хитромудрые цыгане добились перевыполнения отпущенного управляющим задания за счёт того, что смётывали сено на кусты ивняка, как известно, имеющие шарообразную форму. И потому, чтобы наставить сотню лишних дутых копён сена, цыганам понадобилось не так уж много времени и сил.
    Когда о цыганской проделке сообщили управляющему, он не поверил. Но на припорошенном снежком лугу было ещё много нетронутых копён. Управляющий стал лихорадочно раздёргивать одну, вторую, третью… И сам убедился, что каждые две копны из трёх покоились на кустах! Присутствующие при этой сцене запоздалого разоблачения цыганского вредительства мужики разом деликатно отвернулись. Потому что управляющий сначала нервно захихикал, потом сел под разобранную копёшку и натурально заплакал. Мужик он был опытный, прошедший войну и видавший виды. Однако так жестоко его ещё никто не проводил. И ведь, по сути, поймать мошенников за руку можно было в самом начале их "работы”, стоило лишь обратить внимание на то, что на том участке луга почему-то почти не осталось кустов ивняка. Но все видели, что хотели видеть — а именно много-много копён сена. Просто небывалое количество…
    Я не знаю, как вывернулся управляющий из той щекотливой ситуации. Но никто его не трогал, он так и доработал до ухода на пенсию. Думаю, что факт этот был просто скрыт от директора совхоза, и мужики, юбившие и уважавшие своего управляющего, не сдали его. Но больше к помощи цыган в нашей деревне при уборке урожаев не прибегали. Да они и сами почему-то перестали появляться в наших краях…

    Полностью рассказы читайте в журнале.
    Категория: Далёкое — близкое | Добавил: Людмила (04.02.2011)
    Просмотров: 820 | Теги: Марат ВАЛЕЕВ | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Спасибо!

    Спасибо, хорошее стихотворение.

    Где-то читал, что талантов у нас пруд пруди, всех невозможно
    перечислить.
    Заблуждение, однако. 
    Поэт – явление весьма редкое, парадоксальное, противоречивое.
    За дар слова надо дорого платить – жизнью, каторгой,
    судьбой.
    Среди разрухи, убожества, предательства увидеть чистыми
    глазами ребёнка
    первозданную красоту природы, «тронуть трепетные струны
    человеческой души».
    Владимир Гундарев не успел допеть до конца свою песню о
    любви.
    Теперь будем по воспоминаниям современников, как из мозаики,
    складывать его образ.
    Читатель Егор Дитц поделился с нами сокровенным, получилась
    интригующая история.
    По крайней мере, не шаблон. Оказывается, писатели приезжали
    и выступали прямо на
    заводской площадке. Рабочие знали стихи наизусть. Интересное
    время – советское прошлое!
    Почему всё перечёркиваем и не берём самоё лучшее в нынешнюю
    жизнь?
    На всех каналах телека – реклама и еда, будто страшная
    голодуха в стране. Стихи читайте,
    господа, почаще для похудения и профилактики скудоумия.
    Талл.

    Два четверостишия показались мне достойными внимания:

    Любимый, словнобабочка, у сердца вьётся,
    Да в руки взять никак не удаётся,
    Верь, то, что можно подержать в руках,
    Уже обратно сердцем не берётся.
     ...
    Сарказм убогий
    множества мужчин,
    Как он легко под женским взглядом тает!
    Благоразумие легко его сменяет,
    Ведь для сарказма нет уже причин…

    По-моему - хорошо и изящно!


    Людмила, здравствуйте! Кажется, в 1981 году  по путёвке Союза писателей  мы с Владимиром Гундаревым проводили творческие встречи в городе Темиртау. Приходилось выступать перед самой различной аудиторией: студентами ,школьниками, учителями, инженерами, рабочими, милиционерами и сидельцами, новобранцами и ветеренами. Публика была весьма начитанной и неравнодушной. Честно отработав почти две недели кряду, мы позволили себе отметить такое событие, а потом долго гуляли по насквозь продутому ветрами проспекту Металлургов . Размышляли о смысле жизни, о писательских судьбах, о деятельности литературного объединения«Магнит». Володя был внимательным и чутким собеседником. Он угадывал ростки дарования и бережно относился к людям. Мы поражались мужеству тех, кто воздвиг Казахстанскую Магнитку.
    Когда рухнул Союз, и многие беспомощно барахтались  среди хаоса, В.Р.Гундарев сумел совершить невозможное – нащупать точку опоры и создать на пустынном  месте остров надежды – русский журнал «Нива», чтобы каждый пишущий, взобравшись то ли на пьедестал, то ли на эшафот мог сказать своё Слово. И я, после потерь, потрясений, разочарований, ухватившись за соломинку, прибилась к зелёному берегу Поэзии, где царили братство, уважение, взаимопонимание. И сам Мастер, попыхивая трубкой, в прошлой жизни то ли капитан, то ли шкипер, то ли бывалый морской волк, вернувшийся из кругосветки, бесконечно выслушивал произведения абсолютных гениев-самородков и указывал на промахи и даже ошибки в правописании. И они смиренно соглашались с ним, отбросив заносчивость, высокомерие, леность. Но где ещё могли согреть  и приютить озябшие души мытарей-поэтов?
    Невозможно свыкнуться с мыслью, что его уже нет. Чувство сиротства ощутили родные и близкие,читатели и авторы. Где-то там, с заоблачных высот, он взирает на суету сует и великодушно прощает всех нас за несусветные поэтические бредни, словно ему одному известно, для чего людям нужны стихи. Глубинная связь с народом ощущается в творчестве Николая Рубцова, Михаила Анищенко-Шелехметского, Владимира Гундарева. Недаром стихотворение «Деревня моя деревянная» стала любимой песней горожан и сельчан. Светлый, добрый талант несёт радость людям. У меня нет кумиров, я не поклоняюсь идолам, но таким поэтам надо ставить памятники на земле. Хочется верить, что появится книга памяти Владимира Романовича Гундарева. Помните, как в своём первом сборнике /1973 г./ он обратился к соплеменникам:
    Есть начало начал – основа.
    А такое простое слово
    и такое мудрое слово
    лишь присниться может во сне, -
    это чувство живёт во мне.
    Только этим прекрасным словом
    можно было назвать его
    это слово – Любовь!.. Любовь…
    В нём земля вместилось и небо,
    и степного цветка колдовство.
    Если б этого слова не было –
    я бы сам придумал его…
    Спасибо всем, кто причастен к поэтическому конкурсу «Мой родной дом»!
    Любовь Усова.

    Класс! очень понравилось! heart

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz