Четверг, 17.08.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Далёкое — близкое

    В. Капустин. Мангышлакская тетрадь
    № 11, 2009 г.
    Весной этого года в редакцию "Нивы” поступил пакет с письмом началь-
    ника Канцелярии Президента РК М. Касымбекова следующего содержания:
    Уважаемый Владимир Романович!
    В адрес Главы государства поступило письмо жителя г. Москвы Капустина В., в котором выражается глубокое уважение к Казахстану и его лидеру
    и содержится просьба оказать содействие в публикации его рукописи "Ман
    гышлакская тетрадь”.
    Полагая, что судьба любого литературного сочинения должна определяться с участием профессиональных литераторов, редакторов и издателей,
    направляю Вам труд В. Капустина и прошу его рассмотреть.
    Выбор вашего издания не случаен: за более чем полтора десятилетия
    своей деятельности журнал "Нива” заслужил авторитет активного пропагандиста идей гуманизма, историзма и патриотизма, дружбы и сотрудничества
    народов, и в этом смысле объективно является проводником политики Президента Н. А. Назарбаева.
    Желаю Вам, всему авторскому и читательскому сообществу "Нивы”
    здоровья, благополучия и успехов.
    М. КАСЫМБЕКОВ
    К этому официальному письму были приложены копия обращения В. Ка-
    пустина к главе нашего государства и его рукопись "Мангышлакская тетрадь”.
    Вот что написал наш бывший земляк, и через 30 лет сохранивший в душе
    тёплые чувства к Казахстану и его людям:
    Казахстан, г. Астана
    Президенту Н. Назарбаеву
    Уважаемый г. Президент!
    Я очарован Вашей личностью на этом очень нелёгком посту Президента
    страны. Вы редкостный человек на этом поприще: очень глубокий, толерантный, мудрый, самобытный.
    Не будь это так, мои скромные листки "Мангышлакская тетрадь” едва
    бы легли на Ваш стол.
    Я посылаю мою рукопись лично Вам потому, что я люблю Казахстан,
    люблю его западную оконечность п2ова Мангышлак, Каспий и города, прилега2
    ющие к ним.
    Ещё я очень уважаю ваших писателей, поэтов, художников, вашу культуру.
    Эти мои строчки из моей давней рукописи 702х годов "Мангышлакская
    тетрадь” я посвятил Казахстану и моей давно прошедшей молодости. Там,
    мне кажется, я по-настоящему был счастлив.
    И было бы символичным, если бы моя первая большая публикация произошла в Казахстане…
    Я в Москве живу уже 30 лет, но этот великий и прекрасный город для
    меня порой является ещё большей пустыней, чем та, что окружала меня на
    полуострове Мангышлак — по крайней мере, мне иногда так кажется. Я не
    опубликовал здесь ни строчки… Я никого не виню — увы, так сложилась моя
    творческая биография.
    С уважением Виктор КАПУСТИН,
    поэт, художник, эссеист.
    г. Москва.

    Редакция, внимательно ознакомившись с "Мангышлакской тетрадью” Вик-
    тора Капустина, сочла возможным с некоторыми сокращениями предложить её
    читательскому вниманию.

    Виктор КАПУСТИН Мангышлакская тетрадь

    Посвящается Ирине Кокаревой
    Прощай! И если навсегда,
    То навсегда прощай.
    Байрон
    ***
    Когда я рано утром приехал на Мангышлак, я все глаза проглядел в
    окна поезда: какая-то песчаная тундра окружала меня. Неуютный, не-
    большой вокзал находился в стороне от городка. Утро было странным: не
    туманным, не солнечным. Странными были и очертания города, что как
    какие-то искусственные геометрические нагромождения виднелись вда-
    ли. Вообще было в этих местах что-то от пустыни в Калифорнии — хотя,
    разумеется, я там никогда не был, и это мои внутренние ощущения.
    Сразу я отправился к морю, иду — и не вижу ничего (что называет-
    ся, за деревьями не видно леса). Вдали синеется то ли полоса неба, то
    ли море. Только отчётливо слышен гул. Подхожу — Каспий, спокойный
    и широкий. Вот оно море!
    ***
    Главная достопримечательность этого края — долина Карагие, что в
    переводе с казахского означает Чёрная долина. Это самая глубокая
    впадина на территории СССР, более 28 метров ниже уровня океана. Это
    широкий и довольно длинный каньон, окаймлённый но краям живопис-
    ными холмами. Дно впадины покрыто растительностью — довольно яр-
    кой, но туда никогда не спускается скот. Местные жители, адайцы, проро-
    чески нарекли это место чёрным1 , имеют несколько аулов по краям этой
    впадины. Они не знают русского языка, весьма консервативны и преда-
    ны своим обычаям.
    ***
    У города, в котором я живу, странная физиономия: непонятно, он
    возвышается над степью или она, обнимая его и прижимая к морю, в
    конце концов возвышает его. Мало мест на земле, ландшафт которых,
    как скупой рыцарь, так бы крепко держал при себе свои богатства. Глав-
    ное сокровище Мангышлака, разумеется, — нефть, но для меня это как
    "одеяло перса на воде”. Мне по душе, разумеется, другое. Кажется, в
    глубине сердца я уже ощущаю толчки, быть может, это новые ростки
    любви к скупой поэзии этого края?
    Но, если говорить не о поэзии, а о душноватой прозе будней, т. е. об
    раскалённой степи, то жители города держатся от неё на расстоянии: будто
    какое-то апокалипсическое жаркое чудовище дышит из неё.
    По правде сказать, такая степь, как эта — фантастическая вещь.
    На памяти старожилов не одна трагическая история — в основном по
    виневодителей автомашин (на буровые вышки, рассыпанные в степи,
    горючее доставляют бензовозы. Остаться без колёс, без воды в этой сте-
    пи — верная смерть).
    Жители г. Шевченко — многонациональная семья: казахи, русские,
    есть азербайджанцы, армяне, белорусы, украинцы и даже представители
    высокогорного Дагестана. Что-то в нас всех есть общее, что сорвало с пре-
    жних мест и согнало сюда. Впрочем, у всякого своя цель: кто приехал на
    короткий срок за длинным рублём, а кто обзавестись жильём и укрепить-
    ся здесь основательно. Город молодёжный.
    ***
    Во мне снова пробудился творческий зуд — издержки моей профес-
    сии. Вчера я набросал, а сегодня поправил и попробовал залить акваре-
    лью несколько рисунков с изображением камней и моря в стиле А. Ивано-
    ва. Великолепное освещение способствовало этому, чем вам не Альбано,
    Фраскати или итальянское побережье близ Неаполя, усеянное горохом
    камней, которые так любил изображать Иванов. Море, казалось, овацией
    красок приветствовало меня: на волны нельзя было смотреть без восхище-
    ния — на гребнях их играло солнце, как на лезвии ножа. Великолепный
    край, потопленный солнцем! Как говорится, весело жить в такой стране,
    чего бы ещё? Но увы! на моей руке как будто вновь висела цепь каторжни-
    ка — рука не слушалась. Невероятно трудная техника акварель — одно
    неверное движение, и всё пропало. Я мрачно глядел на два рисунка, что
    как чернильные пятна лежали на камнях, и едва их не выбросил, — поло-
    жение спасла девушка. Она подошла в ту самую минуту, когда я собирался
    1 Дно впадины представляет собой залежи урановой руды, которая добывается
    открытым способом.
    их ополоснуть в воде. Девушка-казашка лет 17-ти. На ней было лёгкое муаро-
    вое платье в полоску, два соска её беззаботной груди, видно, не отягощённых
    купальником, стояли прямо, как два вымпела. Я остановился на них глаза-
    ми. Девушку это смутило, и мы заговорили на нейтральные темы. Она гово-
    рила на чистом русском языке. Девушку звали Гаухар. Я рассказал, что я из
    Москвы (я пока здесь всем говорю, что я из Москвы...). Гаухар это приняла за
    чистую монету, что сразу расположило её ко мне. Она, по-детски наклонив
    головку, долго рассматривала мои рисунки, наконец сказала:
    — Вы художник
    — Не знаю, — сказал я, — кажется, я никудышный маляр и по совме-
    стительству — поэт.
    Девушка не стала дожидаться, пока я уточню, кто же я есть на самом
    деле, и пошла к воде, играя с волнами.
    ***
    Когда мне грустно, я набрасываюсь на "Декамерон” Боккаччо и зачи-
    тываю его до дыр, как будто только что мне открылась прелесть этой про-
    зы. Примерно то же самое я проделываю с "Персидскими письмами” Мон-
    тескье! Что может быть лучше этих книг! Особенно, когда вac берёт в охап-
    ку азийская пустыня… Но теперь от каких-то сумасшедших сновидений у
    меня голова в огне! Я просыпаюсь ночью как больной. Шум ли моря, звуки
    ли ночи будят меня? У меня перед глазами стоит Гаухар.
    Я просыпаюсь, закутываюсь с головой в одеяло и переворачиваюсь
    на другой бок. Но увы! Тот же сон, как в дурную погоду мигающий светиль-
    ник: из тумана выплывает нечто, похожее на юрту-сераль, и несёт меня
    неизвестно куда. Посередине её трещит неизвестно что, как лунный ога-
    рок, пахнет лавандовым маслом или ладаном. В правом углу сидит Гаухар
    и расчёсывает волосы. Я с непривычки кутаюсь в овечью шкуру. А вдали
    стройными рядами, как тополя, сидят семь евнухов.
    ***
    Сон в руку! Из моей юрты меня гонит моё же собственное воображе-
    ние. Она только что рухнула, как карточный домик.
    А дело вот в чём. Только что у четырёх камней, обозначающих вход в
    пещеру, я обнаружил Гаухар и "семь евнухов”, точь-в-точь таких, какие мне
    приснились ночью. Я сначала подумал, что это цыгане, но оказалось нет
    — хуже. Один из них сидел на корточках ко мне спиной и точил какой-то
    предмет, издававший ужасный звук (уж не нож ли на меня?).
    Гаухар заметила меня и стала махать руками. Поравнявшись с ними,
    я сказал:
    — Здравствуйте, Гаухар,
    14 острых, как бритва, глаз, ноздрей и ушей вонзились в меня.
    — Знакомьтесь, — сказала Гаухар, — это мои братья.
    От неожиданности я замер, как соляной столб, наконец, нашёлся-
    таки, выдавил несколько слов и нечаянно дёрнул струну, которая оказа-
    лась им знакома: чёрт меня дёрнул сказать, что я из Москвы, они меня
    оглушили тем же! От них понесло европейской образованностью, Оказы-
    вается, они с Москвой уже давно на "ты”. Один из них — студент-востоко-
    вед, а два — историки. Грустно.
    ***
    Мне грустней и грустней. Мнекого-то надобно постоянно любить: эту
    степь, море или женщину. Я не третейский судья своим чувствам, но, по-
    хоже, мне всё трудней и трудней устоять перед приплюснутым носиком и
    раскосыми глазками Гаухар. Её братья, как живые щиты, или лучше ска-
    зать, как щиты-конвоиры неразлучны с ней. Гаухар при них держит го-
    ловку как птенчик. Зато в отсутствие их её глаза красноречивы…
    ***
    Те, кто не верит в здешнее солнце —
    воистину неверующие.
    Ван Гог. Арль
    На море, на море! К солнцу, к белому солнцу пустыни Мангышлака. Я
    теперь изучаю набегающие волны, их белые гребешки и тёмно-зелёные
    впадины. Передо мной великолепная гравюра Хокусаи "Волна”. Этот за-
    гадочный мастер знал, что делал. Он знал всякий предмет, который изоб-
    ражал до тонкости. Не зря у него учился Ван Гог, а теперь японская гравю-
    ра — это хорошая школа для многих художников.
    Я рисую всё больше и больше. Здесь, в пустыне, под этим тропичес-
    ким солнцем мне понятней становится Джотто, в своей полудетской улыб-
    ке, более глубокомыслен и прозрачен как религиозный философ Эль Гре-
    ко, пронзительней Ван Гог. Здесь, в песчаной глуши, П. Сезанн как-то бо-
    лее прям (упрям!) и стоек, а наш А. Рублёв необычайно, космически высок.
    Кстати, о высотах сионских и не сионских. Однажды (забегая впе-
    рёд, скажу) мне представился случай подняться в воздух на самолёте.
    Какое фантастическое зрелище открылось моим глазам! Самолёт сде-
    лал резкий крен влево, затем вправо и словно отрезал крылом гигантс-
    кую часть, называемую материком и... океаном. Да, я вообразил себя
    на высотах поэзии едва ли не самого Экзюпери в момент создания "Пла-
    неты людей”. Мне открылась земная кора, изъеденная оспой вулканов
    (?), эта земная кора была как гигантский черепаший панцирь; там и
    сям посередине его виднелись солёные озерца, и беспокойная и синяя
    гладь моря терялась где-то и соединялась с небом. Моим глазам открыл-
    ся нешуточный кусок библейской поэзии.
    ***
    Хороши камни Мангышлака, словно немые свидетели мезозойс-
    кой эры. Большие и малые, они хаотично разбросаны вдоль вечно вол-
    нуемого Каспия,
    Как хорошо иногда забраться подальше от людей, в глубь этих пещер-
    ных камней. Подальше, подальше от города! Хорошо взять с собой Данте и
    читать. Здесь как-то словаего "Ада” и "Чистилища” обретают какой-то
    необыкновенный, конкретно-божественный смысл. А ещё хорошо взять
    альбом и рисовать, памятуя гениальную картину И. Крамского "Христос в
    пустыне” или ещё более гениальные камни А. Иванова. Но вот что удиви-
    тельно в пустыне: даже графика Леонардо да Винчи отдаёт каким-то пус-
    тынножительством. Я не могу смотреть на неё без волнения. Вот уж где и
    не хочешь, а скажешь: "Рукой художника водил Ангел Господень”. Мне
    иногда кажется, что искусство Леонардо и особенно его рисунки не с
    чем сравнить. В них столько поэзии, глубины и философского смысла.
    На автопортрет его я люблю смотреть бесконечно, и бесконечный смысл
    мне открывается в его каждой линии. Маэстро Леонардо обладал
    сверхъестественной мощью видения как художник. Как удалось этому
    гению быть столь содержательным? Есть вопросы на земле, ответ на
    которые никогда не будет дан.
    ***
    Но вернусь к друзьям. Moй П. Р. заподозрил во мне поэта. Когда я подсо-
    вываю ему свои рисунки, он, похоже, скучает, а говорит снова и снова о по-
    эзии. Упрямый человек. Он, наверное, в каждом третьем видит поэта. Когда я
    ему прочёл свои стихи, он сначала пришёл в восторг и даже прихлопнул в
    ладоши, а потом страшно разругал. Я так и не понял, что же плохо в моих
    стихах, а что хорошо. Теперь беру у него уроки поэзии, т. е. оттачиваю и разви-
    ваю вкус, больше читаю современных стихов, а его и в шутку и всерьёз назы-
    ваю учителем поэзии. Ведь ещё Пушкин говорил: "Мы все учились понемно-
    гу, чему-нибудь и как-нибудь”, а учиться никогда не поздно.
    ***
    Дума за думой, волна за волной —
    Два проявленья стихии одной.
    В сердце ли тесном, в безбрежном ли море,
    Здесь в заключении, там — на просторе,
    Тот же всё вечный прибой и отбой,
    Тот же всё призрак тревожно2пустой.
    Вот так — ни одного броского эпитета, ни одной яркой краски, а сколь-
    ко поэзии! Тютчев — это действительно тот поэт, без которого нельзя жить,
    В настоящий момент я сижу у моря и именно эти стихи не отпускают меня
    из-под своего обаяния, В моих руках планшет, на планшете придерживае-
    мые резинкой листы бумаги, в пятерне — зажатый карандаш. Я намерен
    повторить бег волн только графическими средствами. Но вместо этого мне
    пришли в голову совершенно дурацкие стихи.
    Это даже какое-то хулиганство, а не стихи. Я их сначала хотел выбро-
    сить, а потом сказал: "Ладно, может, воткну куда”. Достанется мне на оре-
    хи от моего учителя поэзии П. Р. Послал же Бог мне экзекутора. Он разбе-
    рёт мои стихи все до запятой, до точечки, до рифмочки, а потом скажет:
    что это за новые обэриуты-абсурдисты? Нет уж, дудки. Я их ему не пока-
    жу. Буду писать под его любимого Василия Фёдорова. Не понимаю, что он
    в нём находит, да ещё называет современным Тютчевым.
    ***
    Мы купаемся в холодных и голубых волнах Каспия. Что за роскошь
    жить у моря! Знал бы мой учитель П. Р., как я пишу "в холодных и голубых
    волнах”, он бы мне сказал следующее:
    "Первый человек, которого надо искупать в холодных и голубых вол-
    нах, это вы, ибо первый человек, который сказал, что небо голубое, был
    гений, а вот второй был плагиатор. Так и вы с вашими голубыми волнами”.
    от человек, режет без ножа!
    Подальше, подальше от подобных забияк. Он эстет в третьем поколе-
    нии, и с ним спорить, значит съесть ежа. Подальше запрячу от него свои
    записки. Вообще мы с ним — назовём его одной буквой П., — ужасные спор-
    щики. (Однажды я был так зол на моего П. Р. За его мелкие придирки к
    моим стихам как будто при разборе теоремы Пифагора, что назвал его ПР2 (в
    квадрате), заодно отомстив и ненавистной мне геометрии. Он, кажется,
    обиделся. С того времени я его называю ласково Пётр Андреевич. В конце
    концов, он замечательный поэт и он один заинтересован, чтобы я писал
    настоящие стихи). Стоит нам сойтись вечерком за чаем, как нас не разлить
    водой! Мы впиваемся друг в друга всем, чем можем, кто клешнями, а кто
    перьями. Мы съедаем друг друга глазами, каждый из нас видит друг в дру-
    ге жертву. Мы не упускаем друг друга ни на шаг! Его глаза западают глубоко
    как два сапфира, брошенные на дно морское, зато мои вылезают из орбит...
    Кто бы мог подумать, что это у нас дружба и что у поэтов так заведено.
    Вообще надо сказать, скучно на этом свете, господа, особенно в пус-
    тыне. И если что-то необыкновенно-родственное попадается на твоём пути,
    ты готов его облобызать до такой степени, что видны кости...
    ***
    Каспий, Каспий! Ты, кажется, самое шумливое море в стране: шу-
    мишь 280 дней в году! Это так, к слову, А вообще-то я размышляю вот о чём.
    Иду вдоль Мелового мыса и размышляю про ласточек и ужей, ежей и чере-
    пах. Неужели им на этом свете плохо? Они все такие колючие и холодные.
    Вообще невозможно оторваться от столь глубокомысленной темы, прав-
    да? Шатобриан бы за неё меня похвалил. Быть может, мне жениться? Но
    на ком, не на черепахе же! Как это сказано у классика:
    Любить? Но кого же?
    На время не стоит труда,
    А вечно любить невозможно.
    Быть может, мне поворотить обратно к глубокомысленным размыш-
    лениям об ужах и ежах? А заодно и выпить чашечку кофе. Тоска.
    ***
    Всё на этом свете перепуталось, господа, сказал однажды Гоголь, об-
    махиваясь как опахалом своей комедией, а потом добавил: "Скучно на этом
    свете, господа”.
    И в самом деле не весело. Каким бы веером повеселей развеять тоску, не
    мольеровским же? А может, Бомарше? Последний бы придумал вот что, чтобы
    развеять тоску. Он бы придумал для себя сногсшибательного двойника, поме-
    стил бы его в умопомрачительную любовную историю вроде "Женитьбы Фига-
    ро”, заставил бы в себя влюбиться половину парижанок, потом бы и сам влю-
    бился слегка и, как у него водится, в конце концов, вышел бы из воды сухим.
    Попробовать, что ли? Да вот беда: перо не то, да и с воображением слабовато...
    Да и в самом деле не жениться ж мне на жабе!
    ***
    Иду берегом. Над головой пятидесятиградусное солнце. Душно, как в
    Африке. В голове сквозняк. Вдруг над головой как будто что-то прошумело,
    оборачиваюсь — никого, и в то же время слышу радостную весть: свершилось!

    Что такое? Затем поворачиваю голову вправо и догадываюсь — это под
    видом ласточки пролетел мой Ангел и сообщил мне радостную весть: "Свер-
    шилось!”. Что именно свершилось, я так и не понял, понял только, что-то
    очень важное свершилось на небесах.
    ***
    В этот же день, вечером, я встретил девушку, при виде которой у меня
    захватило дух. Я ещё не знаю, кто она и как её зовут, но ощущаю каким-то
    семнадцатым чувством — это Она! Первая моя реакция: замешательство,
    как быть? Мне уже, видимо, не пройти мимо неё. Когда остолбенение про-
    шло, появился восторг: это именно то существо, ради которого я должен жить
    или умереть... Через несколько дней я с этой девушкой познакомился.
    ***
    Наши встречи стали регулярны, как появление часовыху Спасской баш-
    ни. Когда мы прогуливаемся к морю и назад, мы, кажется, замечаемся все-
    ми, зато я не замечаю никого. Мою избранницу зовут Ирина. Моё сердце
    колотится рядом с ней, как будто кто подсыпал мне в стакан мышьяк, и я
    собрался тут же на дороге умереть... Она сразу поняла, что я влюблён. Она
    держится от меня на расстоянии двух локтей и всё время смотрит в сторону
    моря. Мои друзья пока не знают о ней. У них дела: решается важное дело,
    вручат или не вручат нам ключи от мансарды. Похоже, вручат.
    ***
    Итак: Ирина. Это высокая, стройная девушка из города Волчанс-
    ка, что на Урале. Когда мы встретились, ей было 1- лет. Её небольшие,
    но необыкновенно выразительные глаза, особенно в том ракурсе, в ка-
    ком они иногда смотрели, наводили тоску. Хотелось подойти поближе к
    этой девушке и рассмотреть эти глаза, да и глаза ли это? Какой-то не-
    человеческой тоской и одиночеством веяло от них. Мне никогда раньше
    не встречались такие глаза. Они мне пронзили душу. Быть может, весь
    секрет в их гипнотических свойствах? Ведь говорят же гипнотизёры,
    что можно посмотреть на человека так, что через глаза увидишь пятки.
    Во всяком случае, мне следовало поостеречься. Это был, наверное, один
    из тех магнетических взглядов, после которых человек остаётся прико-
    ван к постели или инвалидом. Я был потерян для себя и готов был идти
    за ней хоть на край света, как некогда бедный кавалер де Грие за своей
    беспутной Манон Леско.
    ***
    Идти рядом с Ириной и чувствовать её плечо — это высочайшее на-
    слаждение. Теперь мне не представляет труда умереть за неё. Её лицо оду-
    хотворено какой-то смутной идеей, которой я предназначен нести шлейф.
    ***
    Красоте этой хитаны я покорился безвозвратно. Теперь Ирине ре-
    шать: сбросить меня с каменного мыса или водить на невидимой верёвоч-
    ке. И это меня, такого гордого!

    ***
    Мои друзья ахнули, когда впервые меня увидели на улице с ней. Они
    первыми назвали Ирину Кармен.
    ***
    Мои друзья Александр — имя, если можно сказать, селекционного
    свойства: три Саши — Абраменко, Бородин и Шмаков объединились в нём.
    Они едва знакомы друг с другом. Прошу любить и жаловать — гибрид. Мой
    новоиспечённый Александр не унимается, мы ещё не успели обосновать-
    ся под маяком, а он ужепридумал, как мы будем называть нашу мансар-
    ду: предмаяк — каково?
    ***
    Пётр — твёрже имени я не знаю. Оно как камень, как без единой
    зазубринки кинжал, особенно при усекновении моих стихов. Мои стихи
    он ни во что не ставит, да, кажется, не делает ставку и на свои.
    ***
    Мамед: как-нибудь я доберусь до его подбородка и до этого дивного
    профиля, вылеплю из чего-нибудь, гипса или глины, высеку на камне или
    по крайней мере нарисую. Поразительно улыбчивый человек, имеющий
    пронзительное обаяние. Этакий махачкалинский Тартюф, имеющий про-
    филь Казановы…
    ***
    Встреча с Ириной — слепой случай. Её смуглая кожа как у цыганки и
    высокая грудь выдают в ней Кармен. В волосах её заблудилась тёмная
    ночь. Она любит рядиться в длинные и цветастые платья, розан в волосах
    — это дело моих рук. Когда я её тонкий стан обнимаю и прижимаю к себе,
    она иногда вздрагивает, как осиновый лист. Это почти всегда бывает пе-
    ред зеркалом. Я ей говорю полушутя: "Ирина, я тебя полюблю и убью одно-
    временно”. Мне следовало поостеречься этих слов, они ей глубоко запали в
    душу и обернулись против меня бумерангом.
    ***
    Когда вы стоите на моём пути
    Такая живая, такая красивая,
    Но такая измученная,
    Говорите всё о печальном,
    Думаете о смерти,
    Никого не любите
    И презираете свою красоту —
    Что же? Разве я обижу вас?
    Какую тоску навевают эти строки Блока! У нас всё не так.
    1.
    Хотите вы этого или нет, но ваше появление в моей судьбе я рассмат-
    риваю как Пришествие,

    2.
    Теперь вы, Ирина, для меня как знак судьбы, как планета, вокруг
    которой будет строиться и вертеться космос моего "Я”.
    3.
    Хотите вы этого или нет, но до вашего Пришествия и после, был толь-
    ко один поэт, который глядел так в глаза своей возлюбленной — это Алигь-
    ери Данте. Ирина спит.
    4.
    Хотите вы этого или нет, но до вашего Пришествия и после него лишь
    один поэт осмелился так смотреть в глаза своей возлюбленной после Дан-
    те — это я... Ирина хохочет.
    5.
    "Ты рождена воспламенять воображение поэтов”. Ирина, слышишь,
    это о тебе! Ирина снова хохочет, дерзкая девчонка, вскакивает на ноги,
    потом падает на колени, долго и пристально смотрит мне в глаза. Что
    изволите прочесть в её глазах? — "Ты не герой моего романа?”. Но это
    слишком банально…
    6.
    Ирина очень смышлёная девочка. Когда я позволил себе вольно-
    сти и полез не туда, она опрокинула меня как стул, как неодушевлён-
    ный предмет. Что-то в этом есть от женщины-гладиатора. Сначала она
    хотела уйти. Потом уснула тихим и безмятежным сном, держа голову у
    меня на коленях. Козлёнок бодливый… Когда она проснулась, был ру-
    мяный закат, её золотистые щёки отливали матовым блеском. Она от-
    крыла глаза, и в мир снова потекли флюиды из её глаз, похожие не то
    на рифмы, не то на слёзы.
    ***
    В правой руке Ирины нож, в левой — склянка. Я поклялся, что поце-
    лую её чего бы это мне ни стоило. Она защищалась отчаянно и всерьёз,
    видимо, испытывая не столько прочность моей любви, сколько характера.
    … Поцелуй был так длителен и сладок, что мы вконец обессиленные
    и с привкусом крови на губах повалились на землю. Здесь я ей по-настоя-
    щему признался в любви и сказал, что я её имя прославлю. Последнее
    выглядело так глупо. Ирина уже засыпала и, кажется, не слышала его.
    ***
    — Ирина! Ты Кармен?
    — Да.
    — Ты любишь старого или молодого цыгана?
    — Старого.
    — Почему?
    — Потому, что у него кривой нож, и он им тебя зарежет.
    ***
    Любимое лакомство у Ирины — коньяк, она может его пить сутки на-
    пролёт. Меня это очень беспокоит, а моё сердце всё больше деревенеет, мо-
    жет, я её принял не за ту?

    ***
    Ирина вонзила мне в сердце нож. Тот самый кривой цыганский нож. Всё
    кончено: она, даже не попрощавшись, улетела в Ригу, нанялась в качестве
    судового повара и уплыла, куда? Бороздить и соблазнять другие моря? Больше
    я её никогда не видел. Я написал последнее стихотворение, посвящённое ей.
    На скорую руку я его назвал "Ассоль”. Та ведь тоже любила бороздить моря и
    грезить о чужеземных царствах. Когда я писал это стихотворение, мне хоте-
    лось плакать, поэтому оно такое рваное по содержанию и форме.
    ***
    Однако примемся за дело, как говаривал Рокуэлл Кент, и это, кажется, в
    самый кульминационный момент грехопадения? Но что за дело без люби-
    мой женщины? Я готов перевернуть сверху донизу все камни Мангышлака,
    готов целый день мести и поливать улицу, только бы забыться. Искусство?
    Нет, рана слишком глубока, чтобы залепить её пластырём искусства.
    ***
    Нет, я, кажется, схожу с ума! Теперь на земле нет пустыннее места,
    чем эта мангышлакскаяпустынь.
    ***
    Это химера, что вас полюбят. Вас любят только трое: ангел Господень,
    ваша мама и я.
    ***
    Леонардо, мой любимый Леонардо! Почему у тебя так много тоски?
    Почему твои рисунки, которые я так люблю, каждый по-своему плачет?
    Нет, не смеёшься ты, Леонардо, даже в Джоконде, а плачешь. Не потому
    ли, Леонардо, что ты всю жизнь был так одинок? Только размышления о
    Христе и о Творении Его Отца умягчали твою душу.
    ***
    И духовные песнопения высоки, а нет утешения от них. И творения
    зодчих высоки, а нет пользы от них. И слаб человек, когда к нему приходит
    одиночество.
    ***
    Какую карту ни вскинь — проигрыш. В какое лицо ни взглянешь —
    занято. В какую шкуру ни рядись, а не скрыть тоски — этого опаснейшего
    яда вселенной, от которого рассыпаются камни...
    ***
    Нехорошо быть человеку одному, говорится в Библии. А когда человек
    всё же один, что тогда? Вот слова из современной песенки, которые как бы
    Библию передразнивают: "Тогда глаза торчат, как два гвоздя, а на них
    табличка "Одиночество”.

    ***
    Моё одиночество теперь как иночество всё плотней и плотней захло-
    пывает за собой дверь. Мир страстный, мир безжалостный и, похоже, на-
    полненный грехом всё далее и далее отходит от меня, точней, от жизни
    моего духа. Теперь моё воображение часто заменяет мне жизнь. Чтение
    любимых книг — моё единственное утешение. Я никак и нигде не найду
    аналогов тех движений вширь и вглубь, какие произошли в моей душе.
    Хотя я недавно натолкнулся на удивительные слова Эдгара По (которого я
    всегда почитал за великого поэта). Эти слова как будто освободились на
    волю из моей души. Вот они:
    "Я избегал вашего присутствия и даже города, в котором вы жили”…
    Из письма возлюбленной Ел. Уитмен.
    Или вот ещё: "Я не смел говорить о вас, тем менее видеть вас. В тече-
    ние целых лет ваше имя ни разу не перешло моих губ... Самый шёпот, ка-
    савшийся вас, пробуждал во мне трепещущее чувство, смутно слитое из
    страха, восторженного счастья и безумного, необъяснимого ощущения,
    которое ни на что не походит так близко, как на сознание вины…”.
    Из письма Ел. Уитмен.
    ***
    Вот уж год, как я ношу по Ирине траур. Нынче она умерла для меня
    окончательно. На прелести личной жизни я, кажется, наложил табу. Тра-
    ур по ней я, видимо, будуносить всегда. Она как яркая комета разрезала
    мою жизнь надвое. Теперь всё, что я ни делаю, я делю на периоды до встре-
    чи с ней и после. Для меня теперь окончательно ясно, что такой любви у
    меня больше не будет. Но, видно, провидению было угодно поступить имен-
    но так: видно, Ирина и я выглядели слишком неземными обитателями,
    чтобы соединиться в сумасшедшем браке.
    ***
    Всё кончено: finita la comedia2 , как сказал один воин Христов и гени-
    альный музыкант. Всё стихло. Мои друзья разбрелись по свету. Саша Бо-
    родин теперь студент в художественном институте в Москве. Саша Абра-
    менко стал образцовым семьянином, на моего милого П. Р. смотреть жал-
    ко: он стал невыносим, смотрит на свои и чужие стихи как на отраву... а я,
    как потерявший весь мир и не приобретший взамен ничего, я брожу по
    городу, как сомнамбула. Мансарда наша теперь никому не нужна — она
    пустынна и тиха, как братская могила. Я теперь не хожу туда и даже ключ
    выбросил в море. А хожу я всё чаще в степь, убитую и пришибленную зноем
    и словно лежащую в перемежающейся лихорадке. Теперь она напоминает
    мне тихо помешанного. Но скажите, не стал ли тихопомешанным я сам,
    когда в припадке бешенства я сгрёб в охапку свои стихи, рисунки и этюды
    последних лет и отправился в степь, чтобы совершить акт... самосожже-
    ния, — не в прямом, конечно, смысле. Я долго бродил по степи один, пока
    город не скрылся из виду и не утонул за чертой горизонта. Как тяжелоболь-
    ной, шагая по степи, я натолкнулся на глиняный горшок, за ненадобностью
    2 Комедия окончена.
    Виктор Капустин
    117
    кем-то выброшенный, засохший кактус валялся подле него. Я сел на гор-
    шок и дал волю слезам, что душили меня. Сам себе я напоминал кавалера
    де Грие, который только что похоронил свою Манон.
    Наконец я успокоился, вынул какие-то американские сигареты и
    закурил. Отроду я не испытывал такой сладости затяжки и облегчения на
    душе. Я развёл небольшой костёр и бросал в него всё, что ни попало —
    отраду недавних моих трудов. Кажется, кто-то сказал, что рукописи не
    горят? Горят адским синим пламенем! Мне казалось, что я лет десять не
    возьмусь за перо и по крайней мере лет пять за кисти. Впереди мне виде-
    лась длинная дорога, которая вела в никуда.
    Слёзы снова начинали душить меня. Я встал и, пошатываясь,пошёл
    дальше, как человек, решивший умереть в степи...
    Но человек слаб. Не прошло и года, как я засобирался в Москву.
    Сердце изнывало от противоречивых предчувствий. Как-то Москва
    встретит меня?
    20 лет спустя,
    или К истории написания одной тетради
    Что такое "Мангышлакская тетрадь”? Это тетрадь в косую линей-
    ку (вернее, две тетради, сшитые вместе, из тех трёхкопеечных учени-
    ческих тетрадей, в которых мы в детстве приносили двойки). Её из-
    рядно потрепало временем. На полях её, теперь уже расшитых стра-
    ниц, ни тени лукавства, но легла та особая печать неряшливости, ко-
    торая отличает потёртого человека от непотёртого. Сначала я акку-
    ратно вёл в ней записи в виде дневника. Потом прекратил вести счёт
    дням, и в моих записках начала вырисовываться некая фабула и, на-
    конец, композиция более или менее стройных очертаний стала вык-
    ристаллизовываться в моём мозгу. Я долго ей не придавал никакого
    значения и считал слишком личным дневником (остро-субъективным
    или субъективно-аналитическим, как хотите). В существование её
    посвящал немногих. И если бы не вольный ветер перемен, — как
    говорят теперь, — то она бы пролежала ещё с четверть века под грудой
    книг у меня в шкафу или у отца в подвале. Что ещё? Я не обольщаюсь
    относительно её художественных достоинств, — их мало. Надо помнить,
    что эти записки не предназначались для печати и носят несколько
    исповедальный характер (который, признаться, я особо не люблю, это
    не мой стиль). Но дело сделано! Что ж теперь опасаться карандаша
    рецензента или насмешки публики?
    г. Москва.
    Категория: Далёкое — близкое | Добавил: Людмила (15.12.2009)
    Просмотров: 738 | Теги: В.Капустин | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz