Понедельник, 29.05.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [52]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 243
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Культура. Общество. Личность

    Т. Фроловская. Поэт (Бахытжан Канапьянов)
    № 9, 2011

    Имя Бахытжана Канапьянова, опубликовавшего около двадцати стихотворных книг от первого сборника "Ночная прохлада” до капитального тома "Над уровнем жизни”, автора критических и публицистических статей, немалого числа фильмов, в особом представлении не нуждается. Московский критик В. Максимов написал о поэте исследование "Свет кочевой звезды”, казахстанский литературовед В. Бадиков опубликовал книгу "Линия судьбы. Творчество Б. Канапьянова в историко-литературном контексте эпохи”, журналист и писатель Людмила Мананникова посвятила ему книгу "Стихи под взглядом неба”, Национальная библиотека Республики Казахстан выпустила собрание литературных материалов "На стыке веков”, полностью посвящённое Б. Канапьянову.
    Что же помогло поэту сформироваться, как сложилась его поэзия, бегущая броскости и эпатажности, чем, кажется, переболели все "входящие” в пространство, где вечными, таинственно мерцающими и манящими Вселенными присутствуют Пушкин и Блок, Валери и Магжан, как разрывалась, казалось бы, неизбежная, непреодолимая зависимость от предшественников и современников? Слава Богу, что тем, кому это всё интересно, нет смысла отправляться в слишком долгое и дальнее путешествие: ответ мы найдём в книгах Бахытжана Канапьянова.
    Противовесом, гасившим острые уколы, опасные изгибы эпохи, сплошь состоящей из невиданных перемен, сотрясаемой "неслыханными мятежами”, раз и навсегда стала семья. Основатель "династии” — учитель по профессии и призванию, отец поэта Мусахан Канапьянов, к сожалению, рано ушёл из жизни. Однако отцовский авторитет — житейский, нравственный, педагогический — коррозии не подвергся: один сын — поэт и кинематографист, другой — успешен в бизнесе и сочиняет музыку, третий — известный экономист и пишет стихи, а также статьи о Лермонтове и Чехове — любимых классиках отца. Есть ещё три сестры... Все дети Мусахана Канапьянова не лишены деловой и творческой жилки.
    Свыше двадцати лет пребывает Бахытжан Канапьянов во главе издательского дома "Жибек жолы”, и непростые обстоятельства, финансовые, производственные и прочие, не помешали осуществить немало оригинальных инициатив: поэтические календари, посвящённые Абаю, Ауэзову, Пушкину, "Поэтическая библиотечка” издательского дома, серия книг современных писателей Казахстана, почти полное стихотворное собрание репрессированного Магжана Жумабаева на русском языке...

    I

    Если попытаться отыскать преобладающую черту личности, а она более всего отразилась в стихах Канапьянова, то это романтическое мироощущение, причём напрочь лишённое самолюбования, мрачной рефлексии, всего того нарочито-гибельного, кокетливо-козырного, чем любили некогда потрясать почтительно внимающую публику мечтательные маргиналы. Шли годы, они складывались в десятилетия, бушевали страшные бури, нынче напрочь отгремевшие, а к стихотворным строкам, написанным недавним металлургом, впоследствии выпускником Высших литературных курсов, прибавлялись всё новые и новые, и они вовсе не противоречили ранее написанному, и не устарели.
    Если посмотреть по времени (дебютный сборник "Ночная прохлада” — 1977 г.), то увидим, что более 25 лет в современной поэзии существуют стихи Бахытжана Канапьянова. Каждая книга имеет свои особенности. Например, "Горная окраина” (1995 г.): поэтические строки здесь соседствуют с наскальными рисунками Сары-Арки и Мангышлака; они на правах "параллельного текста” вошли в книгу стихотворений. Шедевры безвестных мастеров далёкого, даже очень далёкого прошлого, казалось, призывали и подталкивали нашего современника к изящной стилизации, к тяжеловесным или, наоборот, ажурным попыткам искусно выстроенного лирического комментария. Б. Канапьянов соблазнительному искушению не поддался, а сохранил в своих стихах именно ему присущую интонацию, не позволив естественному восхищению перед древним искусством перейти в эмоциональный форсаж, в нагнетание страстей по поводу... Так что в стихах — всё своё, а примитивные и прекрасные петроглифы — просто-напросто один из главных источников духовного мира автора.
    Потому в стихах чашку кофе протягивает женщина с рембрандтовского полотна, автор ждёт помилования от героини Рубенса, а запечатлеть на грубом холсте старинную ветряную мельницу, столь характерную для голландского ландшафта, ему помогает доверие Питера Брейгеля, передавшего поэту секреты живописного мастерства.
    Однако эта открытость поэта самым возвышенным впечатлениям действительности, цепкая пристальность взора, обращённого к приметам, скажем так, замеченным натурами художественными, тонкими и чуткими, ничуть не мешает присутствовать в строчках деталям совершенно земным, таким, которые, как верно заметил Юрий Олеша, вызывают у нас вкус к жизни. "Мы начинаем чувствовать, что наша жизнь мила нам, что это хорошо”: тихо сидеть в углу кофейни, смотреть, проходя по берегу Патриарших прудов, как свет вечернего солнца отражается в оконных стёклах, закуривать отсыревшую сигарету над туманным оврагом и называть про себя мелькнувшую поодаль цыганку в цветастых одеждах своей "бездомной музой”.
    Было бы странно, если бы в книге стихов поэта, прошедшего школу Л. Озерова и А. Межирова, не было обязательных, никогда не теряющих свежести и никогда не приедающихся образов тайны, свечи, звезды, дороги, снега, часов, песни, осени...
    Все эти краеугольные камни русского поэтического словаря от Державина до Мандельштама, от Кантемира до Тарковского обеспечила подлинностью чистота души автора, потому что читателя нигде не царапнет воспоминание о той или иной чужой строке.
    Простота поэтического почерка автора не то чтобы обманчива. Вот только не сразу замечаешь, что в "Горной окраине”, например, сильно философское течение:

    Цена человеческой жизни
    По сути нам вроде ясна.
    Но кто подсчитает на тризне,
    Какая нам вышла цена?

    Этот философский настрой, помимо зоркости собственно поэтического взгляда, вызвал к жизни такие строчки, которые многосмысленны, и задумываешься над ними: "Встаёт державный шпиль бетонной телебашни”, "Не знаю, что, но вновь роднит нас — пасынков былой империи”, "Блаженная пыль ворожбы”...
    Автору стихотворения "Позабытый мой с детства язык...” лет пятнадцать назад дорого обошлась эта мировоззренческая неуспокоенность, но, слава Богу, времена наступили иные, и нынешний читатель имеет возможность самостоятельно поразмышлять над тем, что тревожило, да, наверное, и по сей день тревожит поэта:

    Позабытый мой с детства язык,
    Пресловутое двуязычие,
    При котором теряю свой лик
    И приобретаю двуличие.

    Навряд ли читатель согласится с тем, что лирический герой Бахытжана Канапьянова — "пришелец из тяжкого плена”, что далёкий предок воспринял бы его "недостойной сменой”, но то, что автором затронута одна из болевых точек духовной современности, — несомненно.
    В одной из статей Лев Озеров приводит слова французского критика Пикона: "Чем тяжелее времена бедствий, тем необходимее прибегать к поэзии”. И разъясняет, что поэзия возмещает человеку "недостаточность самой истории” да и саму ограниченность человеческого бытия.
    К тому корпусу эпитетов, метафор, ритмов и стихотворных сюжетов, что существовали раньше, автор без какого бы то ни было насилия над своим дарованием присоединяет свои строки. Поэтому читатель найдёт в книгах Канапьянова "Владычицу былых племён” и "Когда солнце начнёт скрываться за гору...”, дневниковые "Я — кочевник с авиабилетом...” и "Себя я чувствую частицей Амстердама...”, милую картинку отечественного пейзажа: бело-дымный костёр в осенней долине; беркут, поднимаясь ввысь, пронзает тяжёлыми крыльями низкое облако.
    Если читатель найдёт небольшую книгу "Горная окраина”, то скорее всего поставит её на полку — по крайней мере, так поступил Андрей Вознесенский, написавший предисловие к американской книге Канапьянова. Мы тоже поставили её на полку и время от времени перечитываем:

    Горная окраина,
    Террасы и дворы,
    И некая есть тайна,
    Что люди в них добры.
    И, словно из грядущего,
    Луна из-за хребта
    Желает доброй участи
    Сейчас и навсегда.

    Романтический взгляд на действительность ничему и никому не удалось замутить. Дома в незнакомом городе, небесная смуглянка-луна, мелкая весенняя зелень аборигена пустыни — шершавоствольного саксаула, плотное крепкое тело короля "горной окраины” — апорта, наконец, одухотворённое лицо милой незнакомки, невстреча, которая заставляет ночами просиживать над независимым белым бумажным листом, — всё это найдём в стихах Б. Канапьянова.
    Для читателя, намеревающегося не просто перелистать книги поэта, а понять сокровенные глубины его мировосприятия, полезно порою присмотреться к первым строчкам стихов. В них открывается многое: "Владею тайной я, она в глазах подростка”, "Когда я заплакал однажды во сне...”, "В далёком доме плачет мать моя...”, "Весёлая мысль витала...”, "На свои только силы надеюсь...” И, последовав совету одного из учителей Б. Канапьянова — Евгения Винокурова, задержим внимание на понравившейся и чем-то зацепившей строчке, посмотрим "Содержание” и уже сможем составить первоначальное представление о главных ценностях бытия, что дороги автору. Представление о жизни вообще и об отношении к ней поэта. Самое замечательное, что об отношении именно к собственной жизни самого поэта. Жизнь эта, к счастью, не завершена и привлекательна как раз своей незаконченностью, живой неприбранностью, мятежным уютом "поэтического беспорядка”.
    Поэт с предельной добротой и незащищённостью вручает читателю ключ — лирический и метафорический. Бога ради, продолжай — бодрствуй в бессоннице томительно-магнетического блюза, бреди новонайденной тропинкой, освобождённой тёплым мартовским ветерком от долгого снега, к домику молодой брюнетки, чтобы дыхание страсти "сбило пламя огонька...”. И как не восторгаться лукавой эротически-целомудренной усмешкой бесшабашного странника, "праздного гуляки” в "Песенке ваганта”, откуда и взята "пламенная” строка:

    В темноте дойти до цели
    Опыт странствий мне помог.
    Нам небесные качели
    Ниспослал с улыбкой Бог.

    Бахытжан Канапьянов — достойный наследник поэзии предшественников и современников. Живые следы великой культуры, отважно принятой в собственные строки, постоянно и просветлённо обозначают себя в его стихах. То пригрезится Артур Рембо ("Не пьяным кораблём поэта...”), то вспомнится лермонтовское "Из пламя и света рождённое слово”:

    И жаждет вымысла бумага,
    Как древко жаждет пламя стяга, —

    то в качестве жизненного девиза Б. Канапьянов приводит афористический завет Шакарима:

    Будь, как облако, что дарит
    Лёгкую в дороге тень,
    Исчезая там, за далью,
    Если на исходе день...

    Он неспроста в качестве звёздно-знаковых опор своего мировоззрения рифмует "словарь” и "календарь”, пространство и время разумного, наделённого божественным словом бытия. "Ландшафты” — последняя по времени книга стихотворений Б. Канапьянова, из которой мы взяли многие строчки. Это очень цельная, архитектурно точно построенная книга лирики. И если вышесказанного недостаточно, чтобы убедиться в справедливости этих слов, то прочтём последние три строки из упоминавшейся "Песенки ваганта”:

    ... Напишу одну из книг.
    Вспыхнет в памяти молитва,
    Что когда-то пел старик.

    На последней странице сборника мы найдём эту незабываемую молитву — у поэтов хорошая память на всё хорошее:
    Храни Всевышний вас во имя новой встречи,
    Храни Всевышний и в грядущие все дни...

    Кропотливый исследователь, вооружившись томами Л. Тимофеева и М. Гаспарова, без сомнения, постаравшись, найдёт в стихах технические слабости и изъяны, но в "тихой лирике”, как ни странно, отточенность, чрезмерная приглаженность строки, алгебраическая выверенность образов иной раз мешает осуществиться прямому, непосредственному общению с читательским сердцем. Кстати, как не заметить, что в русском стихе Б. Канапьянова — казахский язык поэт знает: казахский эпос, Магжан, Шакарим, Махамбет переведены с оригинала — чётко проступает традиционная интонация, можно сказать, кольцовская, даром что стихи воронежского прасола всем знакомы, как правило, всего-навсего по трём-четырём хрестоматийным вещам:

    Перелесок за аулом.
    Прячется в траве ручей.
    Проезжаю на кауром
    Я среди карагачей.

    При всей простоте, крупноформатности поэтического почерка, когда строка не щеголяет нарочитой таинственностью, не оберегает себя от прямого и быстрого понимания, в стихах Канапьянова заметна разносторонность тематического выбора. Меньше всего автор склонен работать "циклами”, многократно снимать урожай с одной, хорошо получившейся строчки. Под руку так и просится расхожее слово "хроникальность”. Вот только хроникальность, репортажность стихов Канапьянова замешана на лирике, пропущенной, как велели классики, сквозь сердце:

    Представил я за сотни вёрст,
    Как в южном городе зелёном
    Ты дышишь в трубку телефона,
    Чтобы от стужи я не мёрз.

    Но что такое доброта? "И почему её обожествляют люди”, и первый среди обожествляющих — поэт?

    За всё есть небесная плата.
    Край виден земного пути.
    В час первый, что после заката,
    Свечою мне, друг, посвети.

    Мы и не заметили, как легко, как естественно возросло и окрепло в стихах Б. Канапьянова философское качество: поэт переходит к несмущённому мнимой скромностью открытому высказыванию, и оно не тяготит нас надуманностью, назидательной наставительностью. Немного лукавства, приправленного то ли горечью от непонимания, то ли мужской грубоватостью вызова: "Я просто пишу стенограмму. И авторство мне ни к чему”. И захочешь — не поверишь после знакомства с сотнями стихотворных канапьяновских строчек. Но рапирной остроты выпад ещё не закончен, и наш собеседник не преминет всё поставить на свои места: вот что он думает сам о себе — "Но путь мой к небесному храму не повторить никому”. И здесь сквозь простые слова проступает "великая магия” поэтической цельности. Не всегда отзывчивость поэта оборачивается безошибочным попаданием "в яблочко”, и мы, сочувствуя сердечной боли гражданина, душою тянемся к не менее печальным, трагическим, однако же более свободным эмоционально, более эстетически прочным стихам. Не все "пометки на полях” современности необходимо высекать золотом на мраморе, иные лучше делать быстрым лёгким карандашом: пусть протекающие годы решат, стоит ли передать написанное в арсенал вечности или всё-таки дать возможность милосердному ластику забвения "снять неудачу с пробега”.

    II

    "Мы странно встретились...” — вот такая строчка из старинного романса припомнилась мне, и я вновь вижу Бахытжана Канапьянова на давнем литературном собрании в Москве. Готовилось обсуждение поэтических книжек казахстанских женщин, и мы дружной стайкой бродили по Центральному дому литераторов и дожидались строгого, но справедливого суда москвичей. Собрались столичные критики и поэты, всё больше мужчины, среди сочувствующих зрителей я заметила родное лицо. Родное потому, что оно было несомненно степного происхождения. И звали человека, явившего дружелюбие и заинтересованность, Бахытжан Канапьянов.
    Не позднее вечера того же дня я имела возможность в полной мере оценить душевную самостоятельность Бахытжана, его беспристрастие, нерастраченную и по сей день любознательность высокого образца. Послушать нас, наши стихи призвали казахскую диаспору в Москве. Оказалось, что наши земляки неплохо представлены во ВГИКе и Литературном институте, консерватории имени Чайковского, разного рода технических вузах, но что-то никому и в голову не пришло прийти в Союз писателей и послушать, что же говорят о нас и нашем творчестве "старшие товарищи”.
    Тот вечер принёс мне много хорошего: Евгений Винокуров предложил принять меня немедленно в Союз писателей. Его слова остались без отклика, и мастера это ничуть не изумило. Просто назавтра в редакции "Нового мира” он написал мне рекомендацию, и это без просьбы вмешательство в мою не очень лёгкую писательскую судьбу до сего дня светит благословенной звездой. Но и присутствие Бахытжана запомнилось и помогало в последующие годы не меньше, и оказалось, что мы встретились не только странно, но и счастливо. Правда, это стало ясно намного позднее.
    С той поры прошло-промелькнуло двадцать пять лет...
    Я не пропускала ни одной книги Б. Канапьянова, ни одной его статьи, пристрастно читала переводы. Настороженная обстановка постоянного соперничества, собратья, караулившие момент, чтобы или впрямую грубо тебя оскорбить и отвадить от издательства, или со слащавой улыбкой донести, как дурно отозвались о тебе, о твоих стихах. Подогреваемая малой одарённостью зависть к чуть-чуть преуспевшему товарищу — всего этого не только я нахлебалась в своё время сверх меры. Но вот что примечательно —
    контраст — светлой натуры Бахытжана вся эта накипь не коснулась даже в малейшей степени. К таким "подвигам” он никогда не имел ни вкуса, ни отношения.
    Я стремилась не давать воли негативному чувству к разным нападкам, к клевете и наветам. Оправдывала и объясняла себе, рассматривала неблаговидные поступки, держась Божьего завета: "Мне отмщение, и Аз воздам”. Старалась судить по стихам и прозе людей с богатым воображением, максимальной верой в свою исключительность и порою полным отсутствием совести. Иначе построил свои взаимоотношения с товарищами по ремеслу Бахытжан. Он — человек, бесспорно, не собиравшийся принижать себя ни в своих, ни в чужих глазах, — раз и навсегда решил, что ему интересны все. Со своими достоинствами и недостатками, праведники и неуёмные честолюбцы, несносные зануды и благородные скромники. Многогрешное собрание друзей и недругов — всё оно целиком, без сортировки, принималось Бахытжаном, потому что он понимал: насильственно укладывать кого бы то ни было в прокрустово ложе идеала — занятие бесполезное и безнадёжное. Идеал — вещь недостижимая, а исправлять чужой характер совершенно ни к чему. И не исправишь, да и самому нравственный ущерб — навязываться с непрошеной помощью.
    Своей терпимостью Б. Канапьянов, конечно, раздражал. Помню, как по поводу книги "Аист над Припятью” — стихи Канапьянова о чернобыльской трагедии напечатали в Киеве — некая литературная дама каждому встречному и поперечному возвещала: "Наш пострел везде поспел”. Позаспинно, конечно, возвещала... А нашего героя так мало это всё волновало. Фальши и притворства не было в независимом и гордом характере Бахытжана, потому злобные укусы столь мало его заботили. Он уже всем ответил своими стихотворениями:

    Каких же мы яблок съели,
    В какой же зашли тупик?

    Я нашла много неподдельных, с глубокой философией в подтексте, строк в книге о чернобыльской трагедии.
    Про наших маргинальных зоилов ещё наш поэтический прародитель Александр Сергеевич проницательно заметил, и попробуйте им сказанное опровергнуть: "Он не хранил в своём запасе Глубоких замыслов и дум; Имел он не блестящий ум, Душой не слишком был отважен...”. Вот именно!.. Как видно, и Пушкину досаждали...
    Крупность души, скорее всего, можно объяснить ещё и тем, что чистый лирик по миропониманию, Бахытжан корневой системой сознания чувствовал казахский эпос. Мне также очень близки эпические сказания казахов, вообще тюркского мира, я читала прозаические и стихотворные переводы, и как раз переведённая Канапьяновым поэма "Кыз Жибек” заставила ревностно мечтать о том, чтобы переложить русскими стихами "Козы Корпеш и Баян Сулу”. Читала я русскую версию весьма пристрастно и понимала, что есть в ней достоинства, невозможные в работе "варягов”, нанятых со стороны.
    Недавно случайно, будто прочла чужое незапечатанное письмо, довелось прикоснуться к тому, как автор готовил перевод "Кыз Жибек” к переизданию. Оно вот-вот увидит свет. Исправления, замены, нелёгкий поиск нужного слова здесь же на странице, вереницы синонимов, россыпь эпитетов, новые, только что сочинённые строчки — какая добросовестность, вгоняющая в пот наборщиков, какая смелость нужны, чтобы решительно погрузиться в поток, отбушевавший много лет назад, чтобы воскресить свежесть и чистоту поэтического создания.

    Полностью читайте в журнале
    Категория: Культура. Общество. Личность | Добавил: Людмила (21.10.2011)
    Просмотров: 1260 | Теги: Татьяна Фроловская | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Спасибо!

    Спасибо, хорошее стихотворение.

    Где-то читал, что талантов у нас пруд пруди, всех невозможно
    перечислить.
    Заблуждение, однако. 
    Поэт – явление весьма редкое, парадоксальное, противоречивое.
    За дар слова надо дорого платить – жизнью, каторгой,
    судьбой.
    Среди разрухи, убожества, предательства увидеть чистыми
    глазами ребёнка
    первозданную красоту природы, «тронуть трепетные струны
    человеческой души».
    Владимир Гундарев не успел допеть до конца свою песню о
    любви.
    Теперь будем по воспоминаниям современников, как из мозаики,
    складывать его образ.
    Читатель Егор Дитц поделился с нами сокровенным, получилась
    интригующая история.
    По крайней мере, не шаблон. Оказывается, писатели приезжали
    и выступали прямо на
    заводской площадке. Рабочие знали стихи наизусть. Интересное
    время – советское прошлое!
    Почему всё перечёркиваем и не берём самоё лучшее в нынешнюю
    жизнь?
    На всех каналах телека – реклама и еда, будто страшная
    голодуха в стране. Стихи читайте,
    господа, почаще для похудения и профилактики скудоумия.
    Талл.

    Два четверостишия показались мне достойными внимания:

    Любимый, словнобабочка, у сердца вьётся,
    Да в руки взять никак не удаётся,
    Верь, то, что можно подержать в руках,
    Уже обратно сердцем не берётся.
     ...
    Сарказм убогий
    множества мужчин,
    Как он легко под женским взглядом тает!
    Благоразумие легко его сменяет,
    Ведь для сарказма нет уже причин…

    По-моему - хорошо и изящно!


    Людмила, здравствуйте! Кажется, в 1981 году  по путёвке Союза писателей  мы с Владимиром Гундаревым проводили творческие встречи в городе Темиртау. Приходилось выступать перед самой различной аудиторией: студентами ,школьниками, учителями, инженерами, рабочими, милиционерами и сидельцами, новобранцами и ветеренами. Публика была весьма начитанной и неравнодушной. Честно отработав почти две недели кряду, мы позволили себе отметить такое событие, а потом долго гуляли по насквозь продутому ветрами проспекту Металлургов . Размышляли о смысле жизни, о писательских судьбах, о деятельности литературного объединения«Магнит». Володя был внимательным и чутким собеседником. Он угадывал ростки дарования и бережно относился к людям. Мы поражались мужеству тех, кто воздвиг Казахстанскую Магнитку.
    Когда рухнул Союз, и многие беспомощно барахтались  среди хаоса, В.Р.Гундарев сумел совершить невозможное – нащупать точку опоры и создать на пустынном  месте остров надежды – русский журнал «Нива», чтобы каждый пишущий, взобравшись то ли на пьедестал, то ли на эшафот мог сказать своё Слово. И я, после потерь, потрясений, разочарований, ухватившись за соломинку, прибилась к зелёному берегу Поэзии, где царили братство, уважение, взаимопонимание. И сам Мастер, попыхивая трубкой, в прошлой жизни то ли капитан, то ли шкипер, то ли бывалый морской волк, вернувшийся из кругосветки, бесконечно выслушивал произведения абсолютных гениев-самородков и указывал на промахи и даже ошибки в правописании. И они смиренно соглашались с ним, отбросив заносчивость, высокомерие, леность. Но где ещё могли согреть  и приютить озябшие души мытарей-поэтов?
    Невозможно свыкнуться с мыслью, что его уже нет. Чувство сиротства ощутили родные и близкие,читатели и авторы. Где-то там, с заоблачных высот, он взирает на суету сует и великодушно прощает всех нас за несусветные поэтические бредни, словно ему одному известно, для чего людям нужны стихи. Глубинная связь с народом ощущается в творчестве Николая Рубцова, Михаила Анищенко-Шелехметского, Владимира Гундарева. Недаром стихотворение «Деревня моя деревянная» стала любимой песней горожан и сельчан. Светлый, добрый талант несёт радость людям. У меня нет кумиров, я не поклоняюсь идолам, но таким поэтам надо ставить памятники на земле. Хочется верить, что появится книга памяти Владимира Романовича Гундарева. Помните, как в своём первом сборнике /1973 г./ он обратился к соплеменникам:
    Есть начало начал – основа.
    А такое простое слово
    и такое мудрое слово
    лишь присниться может во сне, -
    это чувство живёт во мне.
    Только этим прекрасным словом
    можно было назвать его
    это слово – Любовь!.. Любовь…
    В нём земля вместилось и небо,
    и степного цветка колдовство.
    Если б этого слова не было –
    я бы сам придумал его…
    Спасибо всем, кто причастен к поэтическому конкурсу «Мой родной дом»!
    Любовь Усова.

    Класс! очень понравилось! heart

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz