Вторник, 21.11.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 246
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Культура. Общество. Личность

    Служение Любви и Красоте
    № 10, 2009 г.
    Сауле БЕККУЛОВА,
    кандидат искусствоведения

    Уменье жить в самоотдаче —
    Отдай себя, не смей иначе!
    Луи Арагон

    Елена Борисовна Вандровская (1922—2002) первый прогрессивный
    искусствовед Казахстана, автор научных трудов, посвящённых творче-
    ству крупных художников республики — Канафии Темирбулатовича
    Тельжанова, Абылхана Кастеева, Молдахмета Кенбаева и др.
    Она — из первых собирателей коллекции Казахской государствен-
    ной художественной галереи, ныне известной как Государственный
    музей искусств им. А. Кастеева. Огромное число выпускников Алма-
    тинского художественного училища — её благодарные ученики.
    Минувший год — год 70-летия альма-матер большинства худож-
    ников Казахстана, где долгие годы до последнего дня блистательно чи-
    тала курс всемирной истории искусств моя героиня. Именно Елене Бо-
    рисовне Вандровской с её феноменальным даром завладевать душой
    зрителя-слушателя обязана я своим выбором профессии и судьбы.
    Яркие карие глаза, упрямо сжатый рот,
    звонкий, по-девичьи заливистый смех. Такой
    запомнила я в первую встречу своего духов-
    ного наставника и строгого, пристрастного
    учителя. В отчаянном желании быть приня-
    той на работу — а точнее, ступить на путь слу-
    жения Прекрасному — я с замирающим сер-
    дцем ступила на порог картинной галереи,
    что была единственным и неповторимым по
    тем временам — начало 1970-х годов — оча-
    гом изобразительного искусства республики.
    Втайне от родителей, школьницей я водила
    сюда младшего брата, сопровождая экскурс
    собственными замечаниями. На следующий
    день семилетний малыш признался, что боль-
    ше всего ему понравился только один… "Кто?”
    — задохнулась я. Он скрестил ноги, свесил
    голову набок, раскинул руки и замер. Потом
    очень серьёзно заявил: "Вот он”. Не вдруг до
    меня дошло: он изобразил Христа. В разделе
    западноевропейской живописи значилось
    такое полотно. Мне не было смешно по про-
    стой причине: глаза братишки были полны
    боли и сострадания, хотя никаких вопросов
    не последовало. И на душе стало тепло: зна-
    чит, поход удался, он запомнит этот день и это
    место. А лепил из пластилина и вырезал из
    дерева он великолепно уже с пяти лет.

    Первая встреча
    Но вернусь к своему приходу к директору галереи Елене Георгиевне
    Плахотиной. Крупная, властная, она, не выходя из-за своего стола, суме-
    ла в несколько минут обезоружить меня единственным вопросом: зачем?
    И, не лукавя, я ответила, что давно мечтаю побольше узнать и увидеть
    великих художников прошлых эпох, чтобы затем изучать наследие Казах-
    стана. Приподнимаясь, она вопросила: "А дальше?”. Смелея, откровенно
    сказала: "Учиться в вузе”. Внезапная улыбка осветила её суровое лицо, и,
    опускаясь в кресло, она предложила: "Напиши заявление, заполни анкету
    и завтра выходи на работу. Будешь экскурсоводом!”.
    На следующий день рядом с хозяйкой храма стояла невысокого рос-
    та, собранная, гладко причёсанная брюнетка, внимательно что-то слу-
    шая и кивая в ответ головой. Затем обратилась ко мне на "вы”: "Пойдём-
    те!”. И повела по экспозиции русского искусства на втором этаже, певучим
    и звонким голосом обрисовывая сюжеты картин, рисунков и скульптур,
    параллельно давая характеристики эпох, когда сии события происходи-
    ли, и особенности творчества каждой отдельной личности автора. Было
    безумно интересно и… страшно. Потому что после часового променада по
    залам и отсекам последовало: "А завтра я послушаю тебя. Готовься!”. Пос-
    ле лихорадочной бессонной ночи пришла на работу в ужасе от предстоя-
    щей экзекуции. И тут мне объявили: пришла группа, нужно вести экскур-
    сию по русскому искусству. Больше некому. Теряя рассудок от ужаса, я
    вышла к слушателям и…
    Голос Елены Борисовны Вандровской, услышав раз, ни забыть, ни
    спутать с чьим-либо другим невозможно. И этот голос раздавался из "кар-
    мана” (так звали отсеки с лёгкими перегородками), что находился за уг-
    лом: "Представляете? Я иду следом за группой, ведомой Сауле, слушаю её
    рассказ, и что же? Она слово в слово, даже интонации те же! — повторяет
    то, что говорила я ей вчера. Только ещё эмоциональнее временами. Вот
    репинских запорожцев как я описываю? Так на её описании все её студен-
    ты засмеялись и засыпали вопросами… Замечательная память! А как дер-
    жится! Молодец! Словно всю жизнь водила!”. Меня закачало. Высшей по-
    хвалы мне и приснитьсяне могло! Так началось моё "приобщение”.
    Увидев в библиотеке галереи каталоги и статьи Елены Борисовны, я
    зачитывалась ими, как романами. Столько энергии, подлинного профес-
    сионализма и страсти было в её анализе произведений искусства! А ведь
    многие из них были здесь же, перед глазами, и было чему учиться у масте-
    ра! Но в воскресные дни, когда можно было почти в одиночестве дежурить,
    проводя экскурсии гостям-зрителям, случались удивительные часы.

    Русь Андрея Рублёва
    Имя Андрона Кончаловского, как и Андрея Тарковского, тогда ещё
    мало что говорило непосвящённому зрителю. Хотя слухи о какой-то не-
    дозволенности их детища витали в воздухе. Ажиотаж вокруг "Андрея Руб-
    лёва”, показанного на всесоюзном экране, был весьма ощутим. Кони мон-
    голов, въезжающие в русские храмы; Феофан Грек, преподающий иноку
    свою философию жизни, и смерть этого инока; беспросветная темнота не-
    вежества в среде простого люда и нечеловеческая жестокость правящих
    князей, апостольская чистота, незамутнённость сознания служителей
    Веры и раболепие и глупость тут же, рядом. А на фоне всего этого — чис-
    тая, как голос отлитого им колокола, и отчаянная смелость не мальчика,
    но мужа в лице юного монаха, создавшего звенящую песню всей культуры
    Руси — "Троицу”.
    Фильм этот я увидела как бы нечаянно. Живя неподалёку от ТЮЗа,
    встретила там художника, который предложил посмотреть хороший фильм
    о хорошем художнике. И я не пожалела. Совершенно оглушённая покидая
    зал кинотеатра, я всё видела перед собой эти лица, сцены, слышала див-
    ную музыку, и невыразимое чувство сострадания и гордости поднима-
    лось в душе. Поистине "Троица” завораживала, а ведь именно её — то це-
    ликом, то фрагментами, то по частям — их три, по числу героев-ангелов,
    медленно, плавно и возвышенно преподносят нам авторы, даруя главную
    заповедь жизни: Любовь, Прощение, Милосердие.
    В те дни мне мало приходилось спать. В вечерние часы — до глубокой
    ночи — лекции и занятия в сценарной мастерской "Казахфильма”. Благо,
    окна галереи выходили во двор киностудии и не надо было тратить время
    на "добирание”. Зато после встреч с режиссёрами, киноведами, сценари-
    стами, художниками — а в их числе судьба послала мне незабвенного Павла
    Яковлевича Зальцмана! — нередко приходилось топать по ночному городу
    приличную дистанцию, транспорт к этому часу обычно уже не ходил. На
    такси, как водится, садиться не рисковали, да и средств не хватало.
    А утром, после ночи запойного чтения то "Маленького принца” или
    "Цитадели” Экзюпери, то рассказов Хемингуэя, то Кафки, Арагона или
    Стендаля, надо было в полной боевой готовности предстать пред очи взыс-
    кательной публики в лице коллег по службе. Самой строгой и притяга-
    тельной сразу стала Елена Борисовна, всё замечающая и знающая.
    Она вошла в наш кабинет в тот день как-то неофициально, просто и
    свободно устроилась за столом в центре комнаты и, не сводя с меня глаз,
    взволнованным голосом осведомилась: видела ли я "Рублёва”? А посколь-
    ку сие событие случилось предшествующим днём, то я, конечно, тоже взвол-
    новалась. Глядя во все глаза, спросила: что она скажет о фильме? И, Боже
    мой, как ударило по сердцу её негодование: "Это же невозможно! Как мож-
    но Русь, Великую Русь Андрея Рублёва показать столь тёмной, забитой,
    грязной? Это мужичьё, эта жуткая беспросветность… Ты заметила, как
    показаны в ручье эти черви, это разложение? А Феофан Грек? Да разве
    возможно вообразить, что он способен учить такого непроходимого глуп-
    ца? И что это за сцены измывательства в стенах храма, во время службы,
    когда монаху заливают рот расплавленным металлом? Да быть этого не
    может! Что бы это делали даже татаро-монголы? Не верю, нет, не верю!”. И
    так срывался от волнения голос, так яростно и беспомощно взлетали фра-
    зы, что я невольно тоже "завелась”. И, забывшись, что передо мной обожа-
    емая живая модель поклонения, истинный мастер истории искусств, воз-
    разила: "Но как же! Ведь это правда жизни! И это невежество толпы — не
    повод так плохо судить о народе! Ведь в болоте рождаются самые чудные и
    чистые цветы — лилии! А рядом с жестокостью всегда есть место состра-
    данию, печали и красоте! И разве Феофан Грек не об этом пытался гово-
    рить своему служке, глуповатому, юному, но уже готовому служить… И толь-
    ко стрела иноверца помешала ему, разве не так? А то, что Андрей Рублёв
    не предстаёт этаким красавцем с ликом ангела, так ведь и жизнь вокруг к
    тому не располагает… И эти аккорды музыки, когда после чёрно-белого
    кино возникают в цвете громадные и потрясающие прекрасные лики "Тро-
    ицы”, разве не в этом — вся соль фильма? Я думаю, что авторы сделали
    гениальную вещь!”. Моя оппонент, изумлённо приоткрыв рот, внимала моей
    длинной тираде, не перебивая. Помолчав и отдышавшись, мы вдруг успо-
    коились. Елена Борисовна поразила меня терпением и готовностью при-
    нять другое мнение, чуждое ей. Она вдруг усмехнулась, покачав головой,
    и сказала: "Может, ты и права, девочка. Надо бы посмотреть ещё раз!”. И
    заулыбалась. А для меня весь мир засиял её улыбкой.

    Поэма Шекспира
    Вскоре состоялась премьера Франко Дзефирелли "Ромео и Джульет-
    та”. С упоением посмотрев его один раз, я ходила очарованная музыкой
    этого волшебного праздника жизни и напевала лейтмотив, словно приме-
    ряя к себе это чудо-действие. И что за дело до того, что оно происходит в
    веке 16-м, что Италия, Верона, Монтекки-Капулетти — плод воображения
    Уильяма Шекспира? Всё всерьёз и надолго! Так сделал режиссёр, перене-
    ся нас в костюмированный бал италийского образца конца эпохи Ренес-
    санса, и сделал мастерски, заставив сопереживать, как если бы мы были
    современниками и соучастниками событий. Я, остро переживая колли-
    зии судеб главных героев, и представить не могла, что кто-либо ещё спосо-
    бен так всё воспринять. И вот опять — воскресное дежурство. И вновь —
    Елена Борисовна. Сжимая руки, она быстро произносит, поворачиваясь
    из стороны в сторону: "Нет, это же надо! Ведь я же с юности, да с детства
    знаю этот сюжет! Вы только представьте, мне, наизусть знающей чуть ли
    не всю эту поэму, вдруг становится невыносимо страшно, когда гонец Ро-
    мео на полном скаку обгоняет старика на ослике… Я всё жду, когда же он
    нагонит этого нежданного соперника, нервничаю, надеюсь, а он… Ведь
    как сделано, а? А музыка, а танцы, а костюмы, а сам дух эпохи! И что за
    герои — на самом деле живут, дышат, смеются, любят. Всё как будто сегод-
    ня происходит! Поразительно!”.
    И заметив, что я смеюсь и почти плачу от радости такого совпадения,
    заливисто хохочет, запрокинув голову. "Что, тебе тоже понравилось? Ещё
    хочешь посмотреть?”. И, не дожидаясь ответа, ласково взглянув, быстро
    уходит. Сколько раз привелось посмотреть этот фильм, и на большом экра-
    не, и по TВ, не берусь подсчитывать. Но вот что замечательно: всякий раз
    волшебство детства, зрелище и перехватывающее горло волнение подтвер-
    ждают истину: подлинное искусство не утрачивает красоты и силы.
    В очень непростое время жизни, переломное в судьбе, этот фильм слов-
    но заново дал мне силы поверить в себя. И было это в Питере, когда учёба
    моя грозила прерваться. К счастью, этого не случилось. А после просмотра
    фильма, куда повела меня коренная ленинградка Лена Палачута, впос-
    ледствии уехавшая в Италию, я неожиданно как бы воочию увидела сия-
    ющие восторгом и юным задором глаза Вандровской, её смеющийся голос
    "разбудил” сознание, и я перестала бояться и отчаиваться.
    День Рождения
    А прежде чем случилась моя первая поездка в город снов и мечты, в
    Ленинград, был солнечный майский день, к которому я готовилась перед
    самым главным разговором с Еленой Борисовной.
    Я полюбила эти воскресные дежурства, которых всячески старались
    избегать мои "соплеменники по службе”, за удивительную, полную пред-
    чувствия чуда тишину, царящую в стенах, в залах галереи. И за беседы с
    Е. Б. Вандровской. В одну из них Елена Борисовна деликатно и вместе с
    тем настойчиво предложила мне подумать над вопросом — куда пойти
    учиться? Не медля с ответом, я чистосердечно призналась, что хочу учить-
    ся на факультете истории и теории искусств в Академии художеств Ле-
    нинграда. Выпалив сие заявление, ужаснулась своему нахальству. Ведь
    все признанные мэтры искусства Казахстана, да и сама Вандровская —
    выпускники сей знаменитой школы высокого искусства. И ещё мне было
    хорошо известно: корифеи российского искусства — и любимые публикой
    передвижники, и "академики” середины XIX века, и те, что особенно "гре-
    ли” сердце моё — художники рубежа XIX-XX веков — в основном большин-
    стве своём выпестованы именно в этих стенах.
    Опустив глаза, перестав дышать, жду суда. И он не замедлил слу-
    читься. "Зачем тебе это, девочка? Ты ведь одарена от природы. Я твой ри-
    сунок повесила на стенку. У тебя замечательное чувство цвета. И компози-
    цию ты чувствуешь прекрасно. Поступай на творческий факультет: на
    живопись. А лучше в Московский технологический: на модельера, на рос-
    пись тканей, да мало ли? Это даст тебе устойчивость и возможность твор-
    чества самостоятельного, независимого. А я? Что я? Мне приходится пи-
    сать порой совсем не то и не о том, что хочется, это — особенность нашей
    профессии. Никуда не денешься! А ты сможешь в свободное время писать
    то, что тебе по душе, понимаешь, не быть зависимой от кого бы то ни было,
    это очень важно для творчества! Ты сможешь!”. Это говорилось запальчи-
    во, со страстью и убеждением. Осмелилась возразить. Аргумент был стран-
    ный. Я сказала, что с детства, во сне и наяву, вижу себя где-то очень дале-
    ко, среди пустынь и гор, как если бы это была моя родина. И мечтаю, окон-
    чив академию, поехать туда. И написать об этой земле. Наверное, это древ-
    няя земля Казахстана… Затаив дыхание, ждала приговора. А вместо это-
    го мне прямо в душу глянули такие ясные, любящие и бесконечно веря-
    щие глаза, и певучий голос произнёс: "Ну, если это — мечта, тогда езжай,
    девочка! Ты поступишь, я знаю! И всё у тебя получится!”.
    Много позже я вспомнила сияющий майский день в галерее, где че-
    ствовали 50-летие моей Елены Борисовны. Она была, как всегда, гладко
    причёсана. Одета в строгое и элегантное тёмно-синее платье, обрамлён-
    ное ниткой ожерелья. И звенел её чудный голос, рождающий радость и
    поднимающий душу над обыденностью.
    Когда слово было предоставлено мне, я, онемев, поднялась и невер-
    ными шагами приблизилась к имениннице, протягивая свой дар. Всю
    предыдущую ночь я акварелью и гуашью выписывала фрагмент иконы
    "Георгий Победоносец”, где почему-то дракон в изумрудно-лазурной пере-
    ливчатой гамме цветов получился много эффектнее главного героя. Сразу
    заметив это и засмеявшись глазами, моя наставница, приобняв меня, ти-
    хонько поблагодарила со словами: "Вот видишь! Это же замечательно!
    Продолжай!”. И слёзы волнения разом высохли на моих глазах. Это был
    удивительный праздник, запавший в душу навсегда.
    А затем слова напутствия, сказочным образом совпавшие почти сло-
    во в слово с пожеланиями Павла Яковлевича Зальцмана, уникального
    художника и теоретика искусств, философа и писателя, и Юрия Богдановича
    Туманяна,известного архитектора, историка искусств и художника, ук-
    репили во мне и без того страстное и казавшееся несбыточным желание
    оказаться именно в стенах питерской Академии художеств, ступить на
    легендарные мостовые площадей, проспектов, бульваров города белых
    ночей, разводящихся мостов, города Пушкина и моих грёз. Увы! Мечты
    осуществлённые, став материально ощутимыми, нередко теряют свою
    прелесть. Но не в случае с Питером.

    Первая курсовая
    Заканчивая первый курс, я должна была представить свою пер-
    вую курсовую работу по избранной теме. Это был сравнительный ана-
    лиз двух портретов Головина. Ф. Шаляпин в роли Олоферна и в роли
    Бориса Годунова к одноимённым операм. Погружаясь в сей труд, я на-
    слаждалась, что называется, воздухом эпохи, в котором создавались
    эти шедевры сценической портретной живописи. Бредя балетом, за-
    нимаясь им в детстве и отрочестве, я с наслаждением изучала теорию
    русского балетного театра начала ХХ века, восхищаясь талантом Не-
    жинского, Карсавиной, молясь на Анну Павлову, на Михаила Фокина.
    И конечно, антреприза Дягилева, и всё, связанное с художниками те-
    атра — А. Бенуа, Бакстом, Головиным, волновали воображение. И ещё
    больше — Мамонтовский кружок — Савва Иванович в кругу своих по-
    допечных: Антон и Михаил Чеховы, Врубель, Забела, Левитан, Шаля-
    пин, Коровин, Серов и пр. и пр. Безусловно, тема курсовой предпола-
    гала знание эпохи рубежа веков, как и историю русской сцены этого
    периода. Конечно, я волновалась, предлагая сей опус на кафедру. Мо-
    его руководителя, Анну Павловну Чубову, специалиста по антике, вне-
    запно "заменили” на Матафонова, педагога советского периода. Не
    зная "в деле” никого из них, не слишком сокрушалась, но "сюрприз”
    оказался не для слабонервных.
    В кабинете искусств, где обычно профессорско-преподавательс-
    кий состав академии в безупречной тишине, за покрытыми густо-зе-
    лёным сукном длинными столами занимался своими лекциями, мне
    был представлен некий огненно-рыжий господин с веснушчатым ли-
    цом и белыми ресницами над водянистыми глазами. Это и был новый
    руководитель. Недолго думая, он, взглянув мне в лицо, залившись крас-
    кой, стал кричать, тыча пальцем и обращаясь к некой многотысячной
    аудитории. Обличая меня в плагиате, он заверял окружение, что "все
    они, желтолицые, узкоглазые — наглые и бездарные, бесстыдно
    компилируют труды известных учёных и имеют наглость выдавать сие
    за своё!”. Он набирал голос и мощь, а вокруг, словно в кошмаре, мно-
    жились недоумевающие улыбки, ухмылки, опущенные глаза… Пеле-
    на застилала всё, а наседающий глас всё крепчал, переходя на визг-
    ливые ноты: "Вы пойдёте в Русский музей, составите научные описа-
    ния по картотеке и принесёте их мне. А пока даже тройки за это я не
    поставлю!”. Он надвигался всем своим дурно пахнущим, брызгающим
    слюной ртом, бешеными глазами и красным носом, а я в почти беспа-
    мятном состоянии всё отступала к дверям, задыхаясь от единствен-
    ной мысли: и все эти благообразные люди молчат, никто не прервёт,
    никто не остановит его… Что это? Зачем? Как он смеет?

    В фондах Русского музея
    Обезумев от боли, негодования, отчаяния, я бежала пешком до Рус-
    ского музея, даже не догадываясь о "сюрпризе”, который готовил мне
    сэр Матафонов. Без документов в ГРМ попасть — тем более в хранили-
    ще, тем более — в раздел рубежа XIX-XX веков, было невозможно. Мои
    попытки что-то объяснить милиции-охране не увенчались успехом —
    слёзы не давали мне говорить. Итогом — выход сотрудников отдела,
    ласковое предложение подняться к ним в кабинет, чай с вареньем и,
    наконец, моя одиссея с конечной целью — картотекой. В ответ — изум-
    лённое молчание, а следом — шквал негодования и презрения в адрес
    моего обидчика. Он, оказалось, был препровождён оттуда за неснос-
    ный характер, не защитил диссертацию и теперь, как видно, "срывает
    зло” на первокурсниках. Всё это мало утешило меня. На душе тяжким
    грузом лежала боль от бессилия и безответной моей реакции в ответ на
    "садистские” оскорбления. Но мои покровительницы оказались мудрее.
    Они молча сопроводили меня в святая святых — фонды. И одну за дру-
    гой стали выдвигать картины: вот "Автопортрет” Серебряковой, вот —
    "Портрет Мейерхольда”, вот — врубелевский "Пан”, а рядом — "Царев-
    на-Лебедь”. "Но ведь это же Забела-Врубель! Боже, как она прекрасна!”
    — вырвалось у меня. Улыбка на лицах сотрудниц смутила меня, а они
    тотчас оставили меня наедине с шедеврами.
    Категория: Культура. Общество. Личность | Добавил: Людмила (25.12.2009)
    Просмотров: 892 | Теги: Сауле БЕККУЛОВА | Рейтинг: 1.0/1
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz