Вторник, 17.10.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Культура. Общество. Личность

    Н. Верёвочкин. Вначале была эпиграмма... (Несерьёзные заметки по серьёзному поводу), Надпись на дверях кабинета; Чай втроём
    № 4, 2011

    Двери единственного, но просторного, как бильярдный зал, кабинета
    редакции "Аз и Я” растворились, и редактор Григорий Дильдяев пропустил
    вперёд себя белокурого молодого человека богатырского телосложения.
    Григорий Григорьевич неутомимо охотился за лучшими перьями рес-
    публики, и по его сияющему виду можно было догадаться, что на этот раз
    он доволен добычей. В помещении, лишённом предметов роскоши, стояли
    три сильно потёртых жизнью стола — один редакторский, другой — сек-
    ретарский и третий — общий, корреспондентский. Замечательная была
    газета по замыслу и составу сотрудников. Дильдяев задумал её как изда-
    ние Содружества, а костяк коллектива составляли собкоры бывших цент-
    ральных газет только что распавшегося Союза.
    — Вы знакомы? — подвёл он незнакомца к секретарскому столу и
    представил- — Саша Тараков.
    От парня, как и от многих больших людей, исходило спокойствие и
    умиротворение. Море спокойствия. Вечно Тихий океан. Все бури и штор-
    ма бушевали внутри этого богатырского тела, не выплёскиваясь наружу.
    За всё время нашего общения я ни разу не видел его в гневе. Хотя поводов
    дать волю эмоциям было предостаточно.
    — "Она приехала на красной корове”, — торжественно приветствовал
    я нового сотрудника, пожимая богатырскую лапу. Если бы Илья Муромец
    занимался интеллектуальным трудом, у него была бы точно такая же рука.
    Эта странная для постороннего уха фраза надолго стала нашим паролем.
    За несколько лет до этой встречи я прочитал Сашин очерк. Начинал-
    ся он именно так- "Она приехала на красной корове”.
    Сейчас не могу рассказать в деталях, какую правду приехала на крас-
    ной корове отстаивать в райком партии героиня. Но первое предложение
    врезалось в память.
    Платоновская фраза. Она вобрала в себя послевоенный мир с его зву-
    ками, красками, степным простором и бескорыстными людьми, подни-
    мавшими страну из развалин. Простая и вкусная, как хлеб. Звонкая, как
    удар колокола в утренней тишине.
    По одной фразе можно безошибочно судить о талантливости чело-
    века.
    Потом я узнал, что именно из-за "красной коровы” Сашу Таракова едва
    не сосватали собкором в "Пионерскую правду”. Он отчаянно сопротивлял-
    ся, а его искушали- "Повышенный гонорар — раз, уйма свободного времени
    — два. Сам себе хозяин. Можешь поэмы писать, можешь романы”.
    По второму пункту я полностью согласен с искусителями, потому как
    считаю, что Александр Тараков рождён писателем.
    Конечно, странно было бы говорить человеку, возглавляющему ныне
    общереспубликанскую газету, что журналистская судьба его не сложи-
    лась. Человек достиг пика профессиональной карьеры. Олимпа. Выше
    только космос.
    А что было бы, если бы двадцать пять лет тому назад он избрал путь
    писателя? Назовите хотя бы одного человека в современном Казахстане,
    который бы жил литературным трудом — на гонорары от своих книг, а не
    на подачки спонсоров. Справочник Союза писателей пора переименовать
    в "Красную книгу”. Писатель вымирает как вид.
    Увы, это правда.
    И всё же, всё же, всё же…
    Впрочем, что гадать. Человек сделал свой выбор, и нам остаётся толь-
    ко пожелать, чтобы удача и дальше не покидала его на этом пути.
    Возвращаясь в эпоху перемен, скажу, что работать ответсекретарём в
    команде зубров отечественной журналистики, вышколенных централь-
    ной прессой, было легко и приятно. Они могли в невероятно короткие сро-
    ки добыть и принести недоступный другим материал. Причём написан-
    ный так, что хоть корректора сокращай.
    — Старик, надо бы ужаться на сто двадцать строк, — скажешь зубру,
    а он, и секунды не помедлив, ответит-
    — Какие проблемы, старик? Руби хвост. Отсчитай с конца, сколько
    надо, и режь.
    Высокие профессионалы.
    Статьи их напоминали большегрузные железнодорожные составы.
    В начале самое важное — локомотив. А к нему по мере убывания важности
    информации цеплялся вагон за вагоном. Отцепляй с конца — от материа-
    ла не убудет.
    В случае с Тараковым метод "режь с конца” не подходил. Он не был
    хроникёром. Он был публицистом. Другими словами, в его материалах важ-
    нее события была мысль. Развитие мысли в духе сократовских диалогов и
    было сюжетом его статей, а самое важное как итог совместных с читателем
    размышлений припасалось к концу. К тому же написаны его материалы
    были своеобразным литературным языком. Чувствовалось, что работа над
    словом доставляла самому автору удовольствие. Порой он реанимировал
    давно забытые слова, и так естественно и современно звучали под его пе-
    ром все эти замечательные далевские "окоём”, "всклень”. Короче говоря,
    сократить его материалы без ущерба для смысла постороннему человеку
    было невозможно. Однажды я попросил его ужать статью на пятьдесят строк,
    а он безропотно взял её и переписал набело. Больше с такими изуверскими
    предложениями мы к нему не приставали. Впихивали текст в полосу мел-
    ким шрифтом. Впрочем, в отличие от большинства пишущих журналистов,
    Тараков хорошо был знаком с черновой секретарской работой, и больших
    недоразумений по поводу объёмов у нас с ним не возникало.

    2. Битва "хоккуистов”

    "Аз и Я” не суждена была долгая жизнь. Содружество независимых госу-
    дарств, под которое создавалась газета, не особенно хотело дружить. Но, если
    честно, бедой газеты было неумение продаваться. В своём наивном высокоме-
    рии мы не хотели становиться "второй древнейшей”. Мы полагали, что созда-
    ём четвёртую власть и, представьте себе, пытались стать властителями дум.
    Да, мы хотели быть не просто летописцами событий, а ставили своей задачей
    производство идей, необходимых для созидания нового, свободного общества.
    Мы заблуждались до того, что переводили демократию как власть народа и не
    догадывались, что наши благие намерения никому не нужны.
    Между тем трезвые головы знали, что нужно читателю, лучше нас.
    Они рассматривали свои издания как товар. Такой же товар, как мыло,
    табак, прокладки, алкоголь, презервативы. И эти трезвые ребята одержа-
    ли победу в битве за умы читателей, а наша замечательная "Аз и Я” разби-
    лась о рифы рыночных отношений у самого порта назначения. Вначале,
    правда, она трансформировалась в экономический еженедельник "Азию”,
    а затем тихо потонула в бушующем газетном море.
    Выживших после крушения редактор взял на флагманский корабль.
    Это время Саша назвал эпохой романтизма. В "Казправде” процветал воль-
    ный дух эксперимента, а по гулким коридорам бродило привидением не-
    давно усопшее "Аз и Я”.
    Лично для меня гибель газеты имела один плюс- наконец-то был сбро-
    шен хомут секретариатства и я занялся самым серьёзным делом на свете
    — карикатурой.
    Некоторое время мы с Тараковым делили один кабинет.
    Соседом Саша был замечательным, поскольку в кабинете его почти
    никогда не было. Его кормили ноги. Смею надеяться, что и я не особенно
    надоедал ему своим обществом.
    Говорят, ему всё давалось легко. Говорят, что чрезмерная одарённость,
    другими словами, лёгкость, с которой у человека всё получается с первого
    раза и без особых усилий, иногда вредит. Говорят, что человек должен испы-
    тывать сопротивление материала. Но что может быть интимнее процесса
    творчества? И кто скажет, сколько черновиков скомкано и брошено в корзи-
    ну прежде, чем появится изумляющий лёгкостью последний вариант?
    Я не видел на его лице ужасных мук творчества, это правда.
    Но правда и то, что не припомню, чтобы он писал что-то за рабочим
    столом в кабинете. В лучших традициях отечественной журналистики
    работал он дома и, скорее всего, по ночам. Несколько раз при мне он бесе-
    довал с героями будущих произведений. Правильнее сказать — брал ин-
    тервью. Но он именно беседовал. И при этом ничего не записывал в блок-
    нот и не включал диктофон. Память у него была феноменальная.
    Единственное, что при мне писал Саша, были эпиграммы. И здесь я
    должен засвидетельствовать- давались они ему легко. Легче, чем чирк-
    нуть спичкой.
    Наши столы стояли встык. Столь близкое соседство подвигло нас на
    совместную затею. Мы сидели друг против друга и смотрели в потолок.
    Саша сочинял эпиграмму, а я придумывал к этой эпиграмме шарж.
    Многие из политических деятелей и государственных мужей постра-
    дали от этой забавы.
    Единственно, на кого не поднялась рука у Таракова, был Господь Бог.
    И то только потому, что Он чурается политики.
    Кстати, эпиграмма очень сложный жанр. Попробуйте рассказать о
    человеке всё в четырёх строках и при этом рассказать смешно.
    В эпиграмме, мне кажется, скрыт секрет своеобразного тараковского
    стиля, отточенной фразы, в которой всегда присутствует мысль.
    Есть, правда, в завете журналистов старой школы- хорошо пишет не
    тот, кто хорошо пишет, а тот, кто хорошо думает.
    В те годы, когда начинал карьеру Александр Тараков, не было такого рез-
    кого противопоставления работы журналиста и писателя. В таких погранич-
    ных жанрах, как очерк и фельетон, эти две профессии прекрасно уживались.
    Была даже такая ниша — писатель в газете. А в "Литературной газе-
    те” критики дискутировали на тему "В чём различия между рассказом и
    очерком?”. Многие различий не находили и утверждали, что потолка у
    газеты нет, а есть потолок у отдельно взятого журналиста. Книги лучших
    очеркистов и фельетонистов сметались с прилавков.
    В эпоху перемен Тараков сохранил верность жанрам на стыке жур-
    налистики и художественной прозы. Дело не в традиции. Просто мастеру,
    всю жизнь создающему антикварную мебель, скучно переходить на табу-
    реты. Зачем забивать скрипкой гвозди и вить кружева из колючей прово-
    локи? Скрипку следует использовать по назначению.
    У нас с Тараковым была одна общая страсть и тема для разговоров —
    японские трёхстишия хокку. Эти первоатомы поэзии хранили в себе стран-
    ную тайну привлекательности, которую мы пытались разгадать. Несом-
    ненно, именно так зарождалась поэзия, только что отделившись от про-
    стого созерцания. В этих коротких строках много общего от живописи, точ-
    нее рисунка тушью. Человек на секунду отвлёкся от тяжёлой работы и
    вдруг увидел красоту в обыденном, в привычном.
    Саша вспомнил хокку из Мацуо Басё-
    Всё выбелил утренний снег.
    Одна примета для взора —
    Стрелка лука в саду.
    Я ответил-
    Тихая лунная ночь.
    Слышно, как в глубине каштана
    Ядрышко гложет червяк.
    Мы увлеклись и постепенно чтение Басё перешло в соревнование, в
    битву "хоккуистов”. Дело шло к ничьей. На тридцатом, а может быть, на
    сороковом трёхстишии наступила пауза. Мы оба смотрели в потолок. И
    внезапно Саша вспомнил-
    Чёрная тушь.
    Белый лист бумаги.
    Рождается новый мир.
    Смутные подозрения терзали меня, но я нашёл в себе силы признать
    поражение.
    Дома я перечитал всего Басё, но этого трёхстишия не нашёл. Мой со-
    перник в нарушение всех правил применил айтыс. Обиднее всего, что вдох-
    новили его на это моя тушь, моя бумага и моя карикатура. Когда я на сле-
    дующий день изобличил его, он посмотрел туманным взором в окно на
    предзимние горы и печально процитировал Басё-
    Как свищет ветер осени.
    Тогда лишь поймёшь мои стихи,
    Когда заночуешь в поле.
    И битва "хоккуистов” возобновилась с небывалым ожесточением.

    3. До и после "зарубок ирокеза”

    Саша при всей своей лёгкости отличался чрезвычайной надёжнос-
    тью и всё, что ему поручали, исполнял в срок. Просто выполнял завет ста-
    рика Хемингуэя- делай своё дело каждый день, и делай его хорошо. В этом
    разгадка его стремительной карьеры, о которой он, по-моему, особенно не
    помышлял. Напротив, он как бы стеснялся своей силы и таланта. По край-
    ней мере у меня создавалось такое впечатление, что он хочет растворить-
    ся в толпе, стать незаметным. Для хорошего журналиста это важное каче-
    ство — быть незаметным, наблюдать событие изнутри. Но с его данными
    быть незаметным крайне сложно.
    Саша стал расти, и нас рассадили по разным кабинетам. В конце
    концов эти кабинеты оказались в разных городах. Опыт мне подсказы-
    вал- как только старый товарищ становится большим начальником, луч-
    ше всего дистанцироваться от него, пока этого не сделал он. Согласитесь,
    не так обидно. Но с Тараковым это правило не действовало. Мы сохранили
    прежние отношения. Даже когда из-за вредности характера я временно
    оказался безработным, на электронную почту приходили сначала всё те
    же эпиграммы, а затем эссе, фельетоны и очерки, которые он скромно
    именовал заметками.
    Затем настало время иллюстрировать его книги.
    Если мне не изменяет память, их было восемь. "Век журавля” — ре-
    зультат поездок по странам Юго-Восточной Азии. "Терра террариум” —
    без малого сотня аналитических статей на международные темы. Сбор-
    ник эпиграмм "До и после миллениума”. Книга очерков "О земле, земном и
    земляках” и написанный с философской иронией сборник эссе "Зарубки
    ирокеза”. Надеюсь, с ними знакомы студенты факультетов журналисти-
    ки. Очень жаль, если нет. Но больше всего меня порадовала книга "Затме-
    ние под солнцем”. Это были стихи. Причём не только эпиграммы и басни.
    — Святой смердит! Позор! Позор! —
    Кричат поклонники свирепо.
    Толпа выносит приговор
    Тому, кто был насущней хлеба.
    При жизни был примером всем,
    Теперь же просто ненавистен.
    Обыкновенный человек,
    И так посмел себя возвысить!
    Его бранят отец и сын,
    И всяк и каждый проклинает.
    Но не заметил ни один,
    Что лик усопшего сияет.
    Вот такая перекличка с Достоевским и отечественной историей.
    Среди прочих есть в этой книге "Баллада о советском кипятильнике”.
    Понимаю, какой это великий грех — пересказывать стихи, но, надеюсь,
    автор и муза поэзии простят меня. Эти ироничные стихи о спутнике ко-
    мандировок, миниатюрном предмете "габаритами вхожим в стакан”,
    объявленном в гостиницах персоной нон грата и всё же подпольно сопро-
    вождающим автора в заграничных поездках, вдруг окатят тебя носталь-
    гией и заставят задуматься о быстропроходящей жизни, об уходящих на-
    всегда приметах времени.
    Это дар — увидеть в обыкновенном утилитарном предмете не только
    красоту, но и беззащитную, живую душу.

    4. Юбилейный упрёк

    Да, были когда-то и мы жеребцами.
    Много лет тому назад нас справедливо считали самыми талантливыми
    грузчиками среди журналистов. В бригаду, кроме меня и Саши, входили- быв-
    ший флотский человек — пальто и душа нараспашку — Сергей Борисов, а так-
    же доныне непревзойдённый дизайнер и карикатурист Валерий Любич.
    Как только на бортовой машине — реалии переходного времени —
    для коллектива привозили картошку, лук, капусту, и продукты нужно было
    разгрузить, у редакционного народа обнаруживались тяжёлые, неизле-
    чимые недуги.
    Мы же, к несчастью, отличались крепким здоровьем и по этой причи-
    не вынуждены были отдуваться за других.
    Как только кому-либо из сотрудников требовалось перевезти мебель
    на новую квартиру, опять обращались к нам, поскольку за нами закрепи-
    лась репутация не только высококвалифицированных, но, что очень важ-
    но, совершенно бескорыстных грузчиков.
    Прошёл слух, что мы получаем удовольствие, поднимая шкафы выше
    шестого этажа.
    И отчасти это была правда.
    Нам нравился дух новоселья, особая энергетика этого события, зас-
    толья экспромтом в грузинском духе с минимумом спиртного и долгой,
    задушевной беседой. И чтобы из окна при этом открывался вид на горы.
    Надо сказать, что и Борисов и Любич были замечательными рассказ-
    чиками, но в этом жанре среди нас, грузчиков, равных Таракову не было.
    — Я вам рассказывал, как командир части поощрил меня краткос-
    рочным отпуском на родину с тем, чтобы я добыл три топора? — допустим,
    спросит он.
    И мы хором- нет, нет, рассказывай. Даже если и слышали, каждый
    раз в этой истории о всеобщем дефиците появляются новые краски. Она
    обрастает новыми подробностями, деталями и персонажами.
    У меня большое желание опубликовать её. И, клянусь, я это сделаю,
    если автор в ближайшее время не сделает это сам.
    Борисов утверждал, что в жанре устного рассказа Таракову нет рав-
    ных, и что в него вселился дух Ираклия Андроникова.
    — Довлатов отдыхает, — соглашался с ним Любич, — ты, Саша, мог бы
    стать казахстанским О’Генри.
    И мы втроём принимались дружно ругать рассказчика за то, что он
    до сих пор не перенёс эту историю о путешествии в поисках топора для
    солдатской столовой на бумагу.
    Саша с подозрением смотрел каждому в глаза и с большим сомнени-
    ем в нашей искренности спрашивал-
    — Вы думаете, оно того стоит? Вы правда так думаете?
    В его душе боролись журналист и писатель. И журналист всегда по-
    беждал. Для того, чтобы о чём-то написать, ему непременно нужен был
    информационный повод, событие, факт, документ. На худой конец — зада-
    ние редакции. Своё же воображение он всегда держал в узде.
    Мы настаивали- это надо опубликовать, будет обидно, если все эти исто-
    рии уйдут в песок. Мы говорили- Саша, твой талант принадлежит народу, то
    есть нам, грузчикам. Он соглашался и давал слово. Но слово своё не держал,
    ссылаясь на текучку. Единственное, что он сделал, так это переложил в
    стихи две истории — об именинах Блока, отмеченных в студенческом
    общежитии, и о незнакомке в окне, которая полгода вдохновляла близоруко-
    го поэта, а потом оказалась старым сторожем. Но это не считается.
    Собственно, эти "непричёсанные заметки” есть не что иное, как суровое
    напоминание коллег-грузчиков- Александр Юрьевич, прошло более пятнад-
    цати лет, ты сделал, что обещал? Где книга, Саш? Слово надо держать.
    Конечно, в дни юбилейных торжеств приличнее было бы сказать тост,
    но грузчики народ простой и грубый. Мы дружно грозим тебе мозолисты-
    ми пальцами, качаем с осуждением головами и говорим хором- ай-я-яй!
    И никаких оправданий!
    г. Алматы.

    От редакции.

    Давний автор "Нивы” Николай Верёвочкин разносторонне талантлив.
    Про таких говорят- и швец, и жнец, и на дуде игрец. Николай Николаевич и
    толковый журналист (швец), и прекрасный писатель (жнец) — автор инте-
    ресных романов и повестей, и превосходный художник-карикатурист (на
    дуде игрец). Юбилею Александра Таракова он не только посвятил эти за-
    метки, но и два великолепных дружеских шаржа, которые к тому же снаб-
    дил стихами собственного сочинения. Так что смотрите и читайте!__
    Надпись на дверях кабинета

    Над дверью прибита табличка "Атас!
    Ретивым копытом лягает Пегас.
    Скакун с каждым днём веселей и опасней —
    Здесь многие в лоб получили по басне.
    Лягает народ по программе-
    Каждому по эпиграмме,
    Личностям тёмным — по фельетону.
    Лягнёт, походя, и берет, и корону.
    Поставит автограф весёлым копытом
    На лбах королей, олигархов, бандитов.
    Немногим понравятся шутки такие-
    Весомы подковы его золотые.
    Пегас не щадит джентльменов и дам —
    У всех синяки от его эпиграмм.
    И рано ли, поздно крылатый Пегас,
    Весьма вероятно, доскачет до вас”.
    Чай втроём

    Века двадцать первого в начале
    В обществе друзей без дураков
    Засиделись допоздна за чаем
    Гундарев, Михайлов, Тараков.
    В общий суп летят венки сонетов,
    Соль острот и пряности из слов.
    Вольнодумцы, спорщики, поэты
    Гундарев, Михайлов, Тараков.
    Бескорыстно время расточают
    На Олимпе в обществе богов —
    Рифмы в чай для терпкости бросают
    Гундарев, Михайлов, Тараков.
    Тает снег. И век двадцатый тает.
    Торгашам сейчас не до стихов.
    Но о вечном вечно рассуждают
    Гундарев, Михайлов, Тараков.
    ……………………………….

    Отчего случилось так — не знаю,
    Говорят, что с некоторых пор
    Не сидят втроём за рюмкой чая
    С "Нивою” "Казправда” и "Простор”.
    Мы без вас немного одичали
    От статей с тостами пополам.
    Бедные читатели скучают
    Без колючих ваших эпиграмм.
    Жаль, конечно. Но не исключаю —
    Круг замкнётся, и в конце концов
    Соберутся вновь за крепким чаем
    Гундарев, Михайлов, Тараков.


    Категория: Культура. Общество. Личность | Добавил: Людмила (26.06.2011)
    Просмотров: 1049 | Комментарии: 1 | Теги: Николай ВЕРЕВОЧКИН | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    1  
    Очень интересно было прочитать о главном редакторе "Казправды" с такой неожиданной стороны. Браво, Веревочкин!" Помню Вашу повесть про современного лешего. классно пишете. Жду ваших новых произведений. А рисунок просто супер! biggrin

    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz