Вторник, 21.11.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 246
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » К 65-летию Великой Победы

    Н. Ковтун. Запах хлеба; Жил человек. Рассказы
    № 5, 2010

    Запах хлеба
    Рассказ фронтовика
    — Вот ты жуёшь корочку хлеба и кривишься. А отчего бы это? Короч-
    ка, видишь ли, подгорела, и потому тебя мучит желание выбросить её, да
    совесть, очевидно, не позволяет сделать это. Молодец, сынок… Она хоть и
    горелая. корочка-то, но силы придаёт недюжинные. Всяк хлебушек вку-
    сен, ибо жизнь в себе заключает. Для меня, к примеру, выше хлеба ничего
    на свете нету. Хочешь, я расскажу тебе один случай, который в сердце
    засел навек? Ну, тогда слушай…
    Было это в начале войны. Части Красной Армии, окружённые гитле-
    ровскими полчищами, прорывались к своим. Долгое время они, голодные,
    оборванные, обмороженные и до предела уставшие, упорно шли на вос-
    ток, не желая сдаваться врагу, натыкаясь на него, вели кропотливые бои.
    И снова шли и шли, засыпая от усталости прямо на снегу.
    Бойцы пухли от голода, ели кору деревьев. Они уже не могли идти —
    каждый шаг отдавался невыносимой болью в теле, был выше человеческих
    сил. Но они шли. Шли, потому что пока человек борется, он живёт. И они выш-
    ли из окружения. И когда поняли это, ощутили явственно желаемую свободу,
    замертво все, от командира до рядового, повалились на снег.
    Обнаружила их наша разведка в нескольких километрах от деревни,
    в которой располагалась наша часть. Тотчас был снаряжен спасательный
    отряд, в который вошёл и я. Нам выдали сухари и строго-настрого наказа-
    ли — дать бойцам только по одному сухарю. Больше медики не разрешали.
    Мы торопились, так как даже небольшой морозец, весело мохнативший во
    дворах высокие тополя и кусты акаций, был страшен для истощённого
    тела. Раздали мы сухари:
    — Ешьте, родные вы наши, ешьте…
    Тряслись руки бойцов, ещё недавно сжимавшие холодную сталь ору-
    жия, голодным блеском горели глаза, полные скупых мужских слёз. Но
    люди не набросились на сухари, нет! Сквозь слёзы они смотрели на серые
    кусочки, нежно прижимали их к потрескавшимся губам, нюхали, вдыхая
    пьянящий запах хлеба, и улыбались. А пожилой, обросший щетиной сол-
    дат, выдохнул:
    — Хлебом пахнет, братцы… Значит, жить будем…
    С тех пор и не могу спокойно смотреть на хлеб, благоговею перед ним.
    Для меня, сынок, хлеб — имя существительное и непременно одушевлён-
    ное, ибо жизнь в нём заключена. И когда вижу, как кто-то безжалостно
    швыряется кусками хлеба, вытирает корочкой стол или топчет её на тро-
    туаре, ленясь поднять и положить этот кусочек куда-нибудь на выступ, —
    пусть птицы полакомятся, — перед глазами встаёт тот пожилой солдат,
    прижимающий серый кусочек сухаря к губам, и слышится его хриплый
    не то от волнения, не то от простуды голос:
    — Хлебом пахнет, братцы… Значит, жить будем…

    Жил человек
    Рассказ
    Под окном магазина сидит на ящике из-под водки Кирьян Парабу-
    кин и наяривает на видавшей виды гармошке. Кирьян с утра уже при-
    ложился, и теперь весело поблёскивает глазами. Вообще-то Кирьян —
    мужик тихий и застенчивый, если трезвый. Но стоит ему пропустить
    рюмку-другую, как он на глазах преображается: бесследно испаряет-
    ся его кротость. В такое времечко неудержимо его тянет на улицу, к
    людям со своей неизменной трёхрядкой. На ней он выдаёт такие пере-
    боры, что дух захватывает, а ноги сами начинают подёргиваться в такт
    музыке.
    В пятницу у Кирьяна был особый день, потому и хватанул с утра. По-
    лучил письмо от закадычного друга, однополчанина Ивана Крамаренко.
    Вместе прошагали пол-Европы, вместе после войны вкалывали долгое вре-
    мя здесь, в автобазе на Кустанайщине. Только Крамаренко — по шофёр-
    ской линии, а он, Кирьян, — по слесарной. Потом Крамаренко, выйдя на
    пенсию, на Украину укатил — сильно скучал по ней, не выдержал. А Кирь-
    ян душою прикипел к этому степному краю, полюбил его до гроба, и хоть
    звал его Крамаренко к себе, не поехал.
    — В этой земле предки мои лежат, ну куды я от них! Совсем негоже
    человеку беспамятным быть, — писал он Крамаренко. — А ты не серчай,
    Иванко, будем в гости друг к другу ездить…
    А тут послеперестроечная чехарда началась, делёж границы, та-
    можни…
    — До чего дожили, а?! — кричал Кирьян, подвыпив. — Неужто мы
    кровь свою для этого проливали? Нет, шалишь! Я этого Михаила меченого
    собственными руками встряхну как надо, коль доберусь! Попомнит он нас,
    фронтовиков! Это что же, а? Собраться по-человечески однополчане не
    могут… Дожили, туды вашу мать…
    Пошумел Парабукин, да и притих, как и большинство трудящего-
    ся люда. Ну что простой смертный может сделать в этой свистопляс-
    ке? Политики за власть дерутся, за самостийность, а нам всем како-
    во? Потом на некоторое время впал в транс: то ли отчаяние, то ли тоска
    заела, даже пить перестал. "Да на хрена мне эта самостийность, —
    думал ночами Кирьян и смалил одну сигарету за другой. — Суверени-
    тет, демократия… Тьфу, дьявол! Тошнит даже от этих слов. Демокра-
    тия, свобода… На кой хрен она мне, эта свобода, ежели я скоро голой
    задницей начну светить. Ты мне достойную жизнь обеспечь, пенсию
    плати вовремя да поболее, чтобы я мог как-то существовать да и жену
    содержать… А так что ж, одни слова. Что Михайло плёл, что теперь
    плетут — одна мура”.
    "А что ты хочешь? — продолжал он спор неизвестно с кем, может, даже
    с самим собой — и такое случалось с Кирьяном. — Что ты хочешь, чего
    ждёшь от них? Это же перевёртыши, хамелеоны: были коммунистами —
    стали демократами. Вчера пели одно, а сегодня — другое. Как же так мож-
    но? — недоумевал он. — Как можно всю жизнь верить в одно, а потом вдруг
    враз — в другое, обратное? Нет, брат, меня не возьмёшь! Не из того теста
    сделан — не могу думать одно, а делать другое!”.
    Такие вот думы обуревали Кирьяна, и ворочался он беспокойно ноча-
    ми в своей постели, вздыхал и охал, даже стонал, пугая жену.
    Но вот уже месяц прошёл, как плюнул Кирьян на свой пессимизм —
    горюй не горюй, а жить надо, — и запил. И каждый день рвал меха гар-
    мошке. Пел частушки, припевки, порой похабные, чем вгонял в краску
    молодых девчат и приводил в восторг ребятню.
    — Ты бы полегче-то, — увещевала жена. — Мальчонки же вокруг!..
    — Ха, мальчонки! Да они, едрит твою в корень, и меня ещё научат, —
    сплёвывал окурок Кирьян. — Вона что по телику кажут. А ты — полегче…
    Упустили мы в этом вопросе и здорово упустили! Я в молодости, бывало, под
    руку с девкой пройтись на людях стеснялся, помнишь? А теперь? Стоит эта-
    кий остолоп во всём заграничном посреди улицы и тискает девку, у которой,
    извиняюсь, задница голая — юбка короче некуда. Тьфу!.. В наше время куды
    культурней народ был, потому как сызмальства приучали. Попробуй, быва-
    ло, со старшим, хоть бы и незнакомым, не поздоровайся, шапку не сними
    перед ним. Ого! Придёшь домой, так батька такого перцу задаст, что в другой
    раз за версту шапку срываешь… Эх, жизня! А теперича, Макаровна, малец —
    сопля через губу переваливает — безо всякого-якого может обматерить тебя,
    послать подальше, да так забористо, будто только и учился на это. Куды идём,
    растуды вашу мать, политики?.. — Кирьян сопел сердито, шагами мерил
    комнату, дымил. — Да где это видано, чтобы страна без крепкой нравствен-
    ности жила? Чтобы меня, Кирьяна Парабукина, который собственной гру-
    дью перекрыл дорогу фашистам и изгнал их, проклятых, из родной земли,
    чтобы меня, ветерана войны, сравнивали сегодня с нацистами, а? Дожили,
    нечего сказать. Эх!..
    И плакал Кирьян, роняя крупные, с горошину, слёзы на замаслен-
    ный пиджак, на котором поблёскивал иконостас орденов и медалей, —
    воевал Кирьян, видать, не жалея живота своего. С некоторых пор он прин-
    ципиально не снимал их: как же, нету СССР, так теперь и ордена коту под
    хвост? Накось, выкуси!..
    Наяривает Кирьян на гармошке, сыплет в собравшуюся толпу купле-
    ты, неизвестно кем, а может, и самим сочинённые:
    Коммунизма огоньки
    Зажигала партия.
    А теперь особняки
    Строит партократия!
    — Во даёт! — восклицает паренёк в куцей разноцветной рубахе.
    — А чего, неверно, что ли? — спросил с ноткой угрозы какой-то мужик
    в задрипанной кацавейке. — Вона их, особняков-то, сколь! Откель день-
    ги? Партийные, да государственные…
    — Да верно-верно, чего ты? — обиделся парень и отошёл в сторону. —
    Ну народ пошёл — слово скажешь, а он — в пузырь…
    — А как ты думал, милок? Озлоблен народ, ох как озлоблен, — ста-
    рушка с авоськой протискивается ближе к Кирьяну, прислушивается.
    Ох ты, Таня, моя Таня,
    Золотые усики,
    Заработаю тебе
    На импортные трусики.
    — Тьфу, богохульник проклятый! — плюётся бабка в сердцах и идёт
    прочь. Кирьян то ли бабку услышал, то ли плевок отнёс на свой счёт, а
    только свёл вдруг рывком меха гармони и крикнул вслед:
    — Чо плюёшься? Не нравится? Похабно пою? Так жисть нынче похаб-
    ная! — и уже тише. — Жисть, она на всё толкнёт. Вот и пью от неё же…
    — Кирьян Аверьяныч, ты на поворотах, того, не шибко-то, — скорого-
    воркой произносит Василий Хрущ, сосед Кирьяна по квартире. — Неровён
    час — загребут…
    — Кого? Меня? А во — не хотел!? — огромного размера дулю поднёс
    под самый нос Василия, и ноготь на большом пальце пошевелился злове-
    ще. — Меня не возьмёшь. Я, брат, на фронте "тигров” фашистских не боял-
    ся, а ты — загребут… Да меня, если хочешь знать, сам Иосиф Виссарионо-
    вич Сталин за отличную службу благодарил. А это видал? — и тронул осто-
    рожно орденский ряд. — За красивые глазки их тогда не давали.
    Артиллеристы, Сталин дал приказ!
    Артиллеристы, зовёт Отчизна нас! —
    запел снова и оборвал вдруг, со слезой в голосе спросил:
    — А ты спину мою видал? Грудь видал? Не-ет? То-то же. А ты — загре-
    бут…Хрен им со смаком! Кирьяна Парабукина не так-то просто взять. Хочу
    — пью, хочу — пою! И плевать я хотел на всё и вся!
    Смирный, тихий человек Кирьян Парабукин, когда трезвый. Но про-
    пустит стаканчик-другой за воротник, тряхнёт чубом сивым — и иной уже
    человек сидит. Глаза горят задорно, молодо, руки к гармошке тянутся и
    влечёт Кирьяна в такие минуты на улицу, к народу какая-то неразгадан-
    ная сила.
    — Играл бы уж дома, — ворчала жена, Надежда Макаровна, — чего
    попёрся-то на улицу? Нешто не стыдно?
    — Стыдно, Макаровна, когда чего-то видно, — смеялся Кирьян. — А у
    меня на этот счёт полный порядок. И петь на улице какой стыд?
    Мастерски играет Кирьян, с переборами залихватскими. Слушает,
    бывало, Макаровна игру мужа, и слёзы по лицу текут — молодость вспоми-
    нает. Ох и кавалер был Кирьян: стройный, красивый, с копной волос куд-
    рявых и с гармошкой в руках. Увидела как-то на вечёрках его, и в сердце
    словно огня кто-то подсыпал. Так бы и мыкаться ей с любовью невыска-
    занной, да, видать, и она не из худших была — заприметил её Кирьян и
    назло всем деревенским девкам через месяц женился на ней. А ещё через
    месяц война грянула. Увела она Кирьяна от неё на целых семь лет. Не бах-
    валился Кирьян, когда о теле своём говорил. Через семь лет увидела его
    Макаровна, когда в бане мыла, да так и села на пол: тело Кирьяна словно
    из кусков было сшито. Багровели рубцы.
    — Господи! — заплакала тогда Макаровна. — Что же это такое, а?
    — Ничего, мать, — шутил Кирьян, — главное — всё остальное при мне
    и цело, не сшитое. А тело что ж, заживёт…
    Уже потом, когда боль утихла понемногу и жизнь в колею свою вошла,
    рассказал Кирьян жене о том, как под самый конец войны, уже в Герма-
    нии, рванул фугас около его пушки и весь расчёт враз похоронил. Кто отко-
    пал Кирьяна и живы ли друзья-товарищи по расчёту, не знает он, да и
    узнаешь как, ежели не помнит он решительно ничего: и как откапывали,
    и как потом доставили в медсанбат его разорванное на куски тело, и как
    потом почти десять часов подряд штопали его хирурги, как переправили
    на самолёте вместе с другими ранеными на родину. Не помнил же потому,
    как, кроме ранения, контузию имел страшную: рот перекошен, голова дёр-
    гается и речь напрочь пропала. Хуже того — памяти никакой. Это уже по-
    том, в госпиталях, целых полтора года долгих возвращали ему и память, и
    речь, и здоровье.
    В пятидесятые годы случилось как-то, надрался Кирьян довольно
    изрядно, выступил на улице с гармошкой и такие частушки пел, что "за-
    мели” его тотчас куда надо. Разбушевался Кирьян:
    — Кого взяли, а? Парабукина? — кричал в гневе. — Да я, сопляки вы
    этакие, пол-Европы прошагал… У смерти в когтях побывал, а вы!.. — рва-
    нул на себе рубаху. И то ли от водки проклятой, то ли от обиды смертель-
    ной заплакал Кирьян. Сидел в дежурке на стуле, обнажённый до пояса,
    сгорбившись, и тихонько плакал. На спине тучными валками багровели
    бесчисленные рубцы.
    — Это что у вас? — спросил дежурный лейтенант.
    Кирьян метнул на него взгляд:
    — В шиповнике ободрался…
    — Шутник, — протянул лейтенант и, чуть помедлив, приказал сер-
    жанту. — Вот что, давай машину. И отвези его домой.
    С тех пор милиция старалась обходить Кирьяна стороной. В худшем
    случае оборвут его игру и песни, усадят в машину и — айда домой.
    — Благодетели мои! — кричал Кирьян. — Да как же я без вас!.. — и лез
    целоваться. Но такое случалось не часто, потому как напивался Кирьян
    весьма редко — не любил да и болел после этого шибко.
    Сидит Кирьян на расшатанном ящике и приятным баритоном ноет:
    Напишу я президенту —
    Слишком пенсия мала.
    Пусть начислит дивиденды
    Мне за ратные дела.
    Привыкли люди к Кирьяну и его гармошке: сидит, играет, поёт и —
    хорошо! И стал он как бы своеобразной достопримечательностью посёлка.
    — Хоть один человек не даёт нам совсем скиснуть в этом бедламе, —
    судачили бабы вечерами, слушая звонкие переборы кирьяновской гар-
    мошки. А через неделю под вечер тихо и незаметно помер Кирьян.
    И как-то сиротливо стало вечерами, будто что-то хорошее и надёжное
    ушло из жизни…
    пос. Затобольск
    Костанайского района
    Костанайской области.
    Категория: К 65-летию Великой Победы | Добавил: Людмила (14.11.2010)
    Просмотров: 908 | Теги: Николай КОВТУН | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz