Воскресенье, 28.05.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [52]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 243
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Документальная проза

    В. Владимиров. По уставу быть самим собой (окончание)
    № 11 - 2010

    ХII. Заклинания  маршала  Гречко.
    Звезда  Бауке — звезда  народа.
    Полковник  в  отставке, но  не гражданин  запаса
    Ум дан многим, а сердце не всем.
    Баурджан МОМЫШ-УЛЫ.
    Психология войны. Книга-хроника.
    "Казахстан”, Алма-Ата, 1990, с. 63.
    У НЕГО, Маршала Советского Союза, давнего любимца Брежнева, ловкого и хитрого лицедейства было не занимать. Одной рукой (левой) отводя кандидатуру Момыш-Улы от присвоения звания Героя Советского Союза, другой рукой (правой) он успевал подписывать адресованные и Бауке в Алма-Ату напыщенные приветствия типа:
    "Уважаемый Баурджан! В годы суровых испытаний Вы находились в рядах активных защитников Родины. Ваши заслуги в Великой Отечественной войне будут вечно в памяти нашего народа. Желаю Вам крепкого здоровья, счастья в жизни и успехов на благо социалистической Отчизны.
    Министр обороны СССР, Маршал Советского Союза А.А. Гречко”.
    Каково?
    Однако, наведываясь в Казахстан, в Алма-Ату тоже, Гречко и в мыслях не держал желания самолично встретиться с Бауке. У Андрея Антоновича, почти слоноподобного, но всегда сохранявшего величественную подвижность (не столько война, сколько помпезные смотры и парады научили), в Казахстане были собственные интересы. Как служебные, так и сугубо личные. Он жаловал своим присутствием и вниманием не только САВО — Среднеазиатский военный округ, а и всю республику.
    Давно известно: на её огромной территории "можно разместить несколько Франций и Англий, Бельгий и Голландий”. Именно так писалось во множестве публицистических статей и книг, несмотря на всю странноватость утверждения: интересно, а согласились бы названные государства разместиться на казахстанских пространствах? Но Сталин с Кировым разместил тут обширные лагеря и трудовые поселения, а с Берией — полигон для ядерных испытаний, Маленков, Хрущёв с Брежневым — космодром, массу военных объектов, Андропов с Черненко и Чебриковым — стратегические ракеты "СС-20”, получившие в штабах НATO ласковое название — "Сатана”. В Экибастузе на свежем воздухе в своё время вкалывал заключённый по фамилии Солженицын, он же усердный платный осведомитель лагерного начальства, а позже там же директорствовал на местной электростанции продувший Хрущёву в жестокой схватке за кремлёвскую булаву опальный Маленков. Его разговоры с Москвой (он названивал туда родным) сбегались слушать все работницы телефонной станции.
    Обо всём этом и многом другом хорошо было известно общительному маршалу. Он всегда был готов помочь республике. За год до 20-летнего своего юбилея Казахстанская Целина задыхалась в уборочную страду от ечной нехватки бензина и дизельного топлива, несносной жары, чудовищной перегрузки своего автотранспорта.
    Кунаев бил челом Брежневу: без армейских машин урожай аукнется, накроется, пропадёт; за (северо)американское зерно придётся платить не по 56 долларов за тонну, а свыше ста. Само собой, не меньше возьмут и Канада с Австралией. Генсек внял — черкнул записку для Гречко: есть смысл помочь Казахстану военными грузовиками Армии, а если понадобится, то и Флота. Как заметил сам Брежнев тоном осудительно-одобрительным (мне самому довелось это слышать), экстренная записка застала маршала где-то на охоте за козлами.
    А в заповедном Кургальджино, на самой Целине (из журналистов об этом первым узнал Юрий Владимирович Шапорев, корреспондент московской "Литературной газеты” по Казахстану, а впоследствии сотрудник "Огней Алатау”), Гречко с вертолёта лупил белых лебедей и розовых фламинго. Ему не важны были птицы как "дОбыча”. Ему нравился сам "прОцесс”. Стрелял метко. Перья летели. Истинно боевой маршал. Не то что его предшественник по Министерству обороны Устинов, превратившийся в кабинетного человека — а ведь до войны, тогда ещё не маршал, схлопотавший начёт от самого Вождя за езду на мотоцикле: негоже кремлёвской номенклатуре таким образом раскатывать, опасно. Примерно тогда же Сталин крепко пропесочил и маршала Будённого за прыжок с парашютом.
    В один из очередных своих наездов в Казахстан Гречко привёз с собой орден (Красного Знамени) для вручения САВО и несколько орденов для вручения высшим офицерам округа, что и было совершено в самой торжественной обстановке, собравшей не только достойных представителей Казахстана, но и всех среднеазиатских республик, ныне превратившихся в центральноазиатские. Все участники памятного действа, несмотря на одуряющую жару, которая спала лишь к вечеру, чувствовали себя хорошо. Лишь главному представителю братского Таджикистана Мухамедназару Гапурову стало плохо. Сквозь густую смуглость его лица проступила мертвенная бледность. Стройная молодая врачица в белом халате вовремя сделала укол, и Гапурову заметно полегчало. Вечером в по-царски охорошенной просторной столовой Алма-Атинского высшего общевойскового училища имени маршала Конева Гапуров вместе с другими дорогими гостями внимал пространному выступлению маршала Гречко.
    Начав "от Адама и Евы”, Андрей Антонович приблизил слушателей к текущему моменту и с размеренного речитатива прерывисто перешёл на полукрик, заверяя гостей, генералов и старших офицеров:
    "Война, дорогие товарищи, с Китаем НЕИЗБЕЖНА! НЕ-ИЗ-БЕЖ-НА!!! Это будет страшная война! Но в ней, товарищи, ПОБЕДА ЗА НАМИ!!!”.
    В правой руке маршал сжимал хрустальной фужер. Водка плескалась на белую накрахмаленную скатерть. Накануне военный транспортный самолёт напрямую доставил под Алма-Ату из Прибалтики нужное, по маршальским понятиям, количество ящиков с сорокаградусным литовским "Кристаллом”. Мой сосед по столу, глядя на Гречко, деловито объяснил, хотя я его и не спрашивал, что будущая мировая война потребует в час расходов в двадцать миллиардов. Долларов, рублей, юаней или киловатт — не уточнил. Он же сказал, что в США двести новых сверхдальних ракет будут кочевать по четырём тысячам стартовым площадкам — пустым, чтобы не быть обнаруженными нашей спутниковой разведкой и накрытыми нашими ракетами.
     От заклинаний маршала и уведомлений соседа-генерала становилось как-то не по себе, будто на некоем фильме ужасов. Но это был вовсе не фильм. Генерал знал, что говорил. А за бетонной стеной, в каком-то километре от КПП, женщины толклись в очереди за детскими колготками и стиральным порошком, по Кульджинскому тракту, ведущему в Китай, мчались грузовики и автобусы, возвращаясь в город из подшефных совхозов с притомившимися за долгий трудовой день людьми.
    Навряд ли маршал под воздействием "Кристалла” развивал только свою личную концепцию. Нет, конечно. Тут слышался голос малоземельского полководца, с 1964 года — Председателя Совета обороны страны, будущего маршала и кавалера ордена "Победа”. Произносимое воспринималось как жуткая околёсица из Хичкока и несусветная чушь. Но, развивая температурные мысли, Гречко и не помышлял шутить. Вот уже и в Пекин он въезжал на белом коне.
    К чести многих слушателей, заклинания министра обороны "о неизбежности” постигались отчуждённо, с холодным скепсисом и даже ироническим ропотком. Иные же вообще не внимали ему, а уходили в усиленную дегустацию "Кристалла”, допреж совсем не виданного в казахстанских краях.
    Кунаев сидел за главным столом сосредоточенно. В его бокале мелко пузырилась минеральная вода. Глаза выдавали беспокойство: неужто министр напророчит беду? Когда наши взгляды встретились, Д. А. сочувственно, но еле заметно двинул плечами: не я, мол, всё это выдумал, но приходится ассистировать, никуда тут не денешься.
    Чуть позже, через день или два, заклинания маршала Гречко сам
    Д. А. откомментировал кратко:
    "Ты не слышал — я не говорил. Но, кажется, министр обороны у нас — ду-ра-лей”.
    Между тем маятник советско-китайских отношений нередко выбрасывало за черту мыслимого и предсказуемого. По многу месяцев сидевший в Пекине на бесплодных переговорах (толкли воду в ступе, да вот ещё подробно знакомились с чудесами китайской кулинарии) вместе со своим умнейшим шефом, давним и верным другом Кунаева академиком Леонидом Фёдоровичем Ильичёвым его правая рука Павел Фёдорович Лядов (позже генконсул СССР в Зальцбурге) признавался мне:
    "Ни черта мы ни там, в Пекине, ни в Москве о китайцах, их намерениях, не знали”.
    В КГБ Казахской ССР накрытую чекистской контрразведкой китайскую агентуру раскручивали вовсю — она давно уже перестала быть редкостью, но, увы, без особого толку. По линии СВР — Советской внешней разведки — тоже перепадали крохи: хранить свои секреты, тайны, загадки китайцы умели, наверное, как никто другой в мире. Лишь на Синьцзянском фланге, бдительно опекаемом нашими Восточным пограничным и Среднеазиатским военными округами, с помощью перебежчиков с той стороны более или менее достоверно было установлено, что там царит обстановка тихой истерии — многие ожидают прихода советских войск, а некоторые семьи, особенно уйгурские, заняты тем, что интенсивно скупают мясные консервы и заготавливают соответствующие народные напитки, но не для себя, а для достойной встречи этих войск. Разумеется, нашему народу об этом ничего не говорилось. В случае чего он мог бы и сам  понять по резким переменам в эфире. Не далее, как в сентябре 1979 года на Казахском радио, по указанию Москвы, склеивалась на два с половиной часа непрерывного звучания плёнка военных маршей — на случай особых обстоятельств в приграничье.
    Когда же я спрашивал знакомых лётчиков САВО (теперь уже Краснознамённого САВО!), временами с ведома Д. А. наведываясь к ним на тренировочные полёты: "Будет ли война с Китаем?” — поглощённые своими небесными заданиями, а ещё больше бытовыми заботами своих семей, они отвечали:
    "Мы тебе, товарищ майор, точно говорим — никакой войны не будет! Но ты скажи — когда в магазинах появится мясо?”.
    Человеческая память устроена так, что способна быстро забывать о плохом и неприятном. Вот и бывший заместитель начальника охраны министра обороны СССР Андрея Антоновича Гречко полковник Евгений Дмитриевич Родионов до самой пенсии и далее был уверен, что его Патрон, наезжая в Казахстан, вообще в руки не брал ни охотничьего оружия, ни фужера с "Кристаллом”.
    Уж лучше бы эту наивную сказочку тов. Родионов своему коту поведал.
    Так нет — поделился ею принародно ("Аргументы и факты”, 1994, № 2) в ответ на мою московскую публикацию в том же издании, верно, "имевшую быть” годом раньше ("АиФ”, 1993, № 6). Почему для того, чтобы открыть читателям изъяны своей памяти, ему понадобился целый год и даже больше — не ведаю. Но гораздо печальнее ослабленной памяти забвение непреложного закона Истории, согласно которому отнюдь не сиятельное прошлое неизбежно воскресает, если о нём забывают намеренно.
    Причём воскресает уже не на архивных полках, а в реальной жизни.
    А отошёл в мир иной Андрей Антонович тихо, в мягком кресле у себя на даче за пролистыванием литературных журналов. Его день рождения был в октябре, но уже в апреле его фотопортрет в газетах появился в чёрной рамке; Брежнев, узнав наутро о кончине друга, не смог встать с траурной повязкой у гроба: душили слёзы. Плакал то молча, то навзрыд. Начальник его охраны полковник Рябенко менял ему носовые платки. То было незадолго до полосы смертей в брежневском Политбюро, чей коллективный возраст уверенно приближался к возрасту библейского Ноя.
    Кого больше оплакивал Брежнев?
    Бывшего командира кавалерийского корпуса, с которым в 1974 году на 20-летии Казахстанской Целины развоспоминался в Алма-Ате в щедром юбилейном застолье о Южном фронте? Или партнёра по охоте в подмосковном (точнее, тульском) Завидове, где и по сей день валяются, ржавея, гильзы именитых добытчиков, игравших с фауной на вычитание?
    Баурджан же Момыш-Улы никакого злорадства по этим скорбным поводам не испытывал, наоборот, печально признался Снегину:
    "Какой-никакой, а всё же не липовый участник войны, этот Андрей Антонович. Горько, милый и дорогой Дима, видеть, что ИХ и НАС с каждым годом и даже месяцем и днём становится всё меньше и меньше. Давай, брат, как следует, помянем и его грешную душу”.
    Он, неукротимый, порывисто-импульсивный Бауке, всегда чётко подразделял всех, кто прошёл сквозь дьявольское горнило Великой Отечественной войны — на ИХ — её участников и (внимание!) на НАС — её военных. То есть на не простых исполнителей команд свыше и штабной  оли всех уровней, а профессионально-отточенных созидателей военного искусства и его применения в батальной практике.
    Градация точно выверенная и справедливая.
    "Пойми меня правильно, — терпеливо пояснял он в одном из писем Омарову, по военному обыкновению и армейской скрупулёзности не забыв пометить это письмо как "экз. единственный”. — Очень большая разница между участниками ВОВ и военными ВОВ. Вот эти (далее следовало конкретное поимённое перечисление участников. — В. В.) и прочие осоавиахимовские генералы — они участники войны, но не её военные… Ты за эти мои суждения, возможно, меня не похвалишь, не понимая, о чём идёт речь, но ты же профессиональный большевистский комиссар, а ведь я не японский самурай…”.
    И далее с эмоциональным нажимом и стремительными перепадами настроения (от высокой полководческой гордости до тихого вскрика затаённого, с трудом переносимого душевного страдания) Бауке, вспомнив свою Кубу, переходил уже на испанский язык, что в переводе означало:
    "Я настоящий советский полковник!..
    К сожалению многих — это правда!”.
    То есть жгучая правда для тех многих из никогда не умирающего вечного племени завистливых пигмеев, безглазых и безголовых особей (с партбилетами и без оных), которые при всей своей жузово-клановой, партийно-номенклатурной, профессиональной или какой-либо другой спеси и ограниченности отчётливо понимали его всегдашнее морально-нравственное превосходство над ними и потому в своём ничтожестве старались (чаще всего исподтишка) как можно крепче, солонее и горше досадить Воину, Писателю и Человеку, намного опередившему своё время, сбить его с выбранного им тернистого пути литературного творчества.
    Его мудрая проницательность, заточенный взгляд на всё сущее, его беспредельно воинствующее неприятие людской глупости и тупости, служебного приспособленчества, чиновного (ком)чванства нажили ему разноликое множество недоброжелателей, ныне ловко перекрасившихся в его усердных почитателей, а тогда считавших его безнадёжно каменным (окаменевшим), но тем не менее эксцентричным реликтом минувшей военной эры, неким странным музейным экспонатом, способным однако на самые невероятные, с точки зрения общепринятого этикета, эпатажные выходки и даже ничуть не подозревавших, насколько глубоко ранима его душа и высока ответственность перед молодым поколением и всеми его честными современниками.
    А тягомотная карусель с присвоением ему искомого звания Героя продолжалась. И вот уже Гречко давно не было, а она ржаво прокручивала свои бюрократические обороты. Да не на один год. И лишь уже на невозратном закате СССР нашему Первому Президенту, восемь лет после кончины Бауке, удалось восстановить историческую справедливость.
    О присвоении Баурджану Момыш-Улы звания Героя Советского Союза (посмертно) стало известно из Указа, подписанного 11 декабря 1990 года первым и последним Президентом СССР Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. Вторым в Указе значился капитан Умар Халидович Хабеков, звания Героя он удостаивался тоже посмертно (об этом сказ — особый).
    12 декабря Указ опубликовали газеты, а на следующий день "Казахстанская правда” напечатала патриотический очерк в ту пору корреспондента КазТАГа — Казахского телеграфного агентства Геннадия Николаевича Кулагина "Жизнь, ставшая легендой”.
     24 декабря 1990 года — в день, когда Баурджану Момыш-Улы исполнилось бы 80 лет, Нурсултан Абишевич Назарбаев в торжественной обстановке вручил Грамоту и Золотую Звезду его родным, взволнованно сказав при этом:
    "День, когда Баурджан Момыш-Улы получил Звезду — это день, когда зажглась Звезда моего народа”.
    А потом тихо, как заметил сын Баурджана Момыш-Улы, Бахытжан Баурджанович, "не для посторонних ушей” произнёс:
    "Было очень трудно добиться этой справедливости!”.
    Воистину так.
    На мемориальном вечере в честь и память Баурджана Момыш-Улы в Казахском государственном академическом ордена Ленина театре оперы и балета имени Абая 24 декабря 1990 года прекрасные слова были сказаны писателями-фронтовиками и друзьями Бауке — Дмитрием Фёдоровичем Снегиным, Хамитом Ергалиевым, Абдильдой Тажибаевым, гостями из братских республик, Китая и Монголии…
    Снегин напомнил чёткую фразу самого Бауке:
    "Я полковник в отставке, но не гражданин запаса!”.
    Общий настрой был просветлённо-радостным — то есть таким, каким ему и надлежало быть. Никто и ничем не хотел печалить никого в столь мажорный для всех час.
    Время полной и откровенной гласности о заветных думах, душевных чаяниях, страданиях и муках Бауке ещё не наступило.
    Но оно уже было в пути.

    Полностью читайте в журнале
    Категория: Документальная проза | Добавил: Людмила (03.02.2011)
    Просмотров: 676 | Теги: Владислав ВЛАДИМИРОВ | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Спасибо!

    Спасибо, хорошее стихотворение.

    Где-то читал, что талантов у нас пруд пруди, всех невозможно
    перечислить.
    Заблуждение, однако. 
    Поэт – явление весьма редкое, парадоксальное, противоречивое.
    За дар слова надо дорого платить – жизнью, каторгой,
    судьбой.
    Среди разрухи, убожества, предательства увидеть чистыми
    глазами ребёнка
    первозданную красоту природы, «тронуть трепетные струны
    человеческой души».
    Владимир Гундарев не успел допеть до конца свою песню о
    любви.
    Теперь будем по воспоминаниям современников, как из мозаики,
    складывать его образ.
    Читатель Егор Дитц поделился с нами сокровенным, получилась
    интригующая история.
    По крайней мере, не шаблон. Оказывается, писатели приезжали
    и выступали прямо на
    заводской площадке. Рабочие знали стихи наизусть. Интересное
    время – советское прошлое!
    Почему всё перечёркиваем и не берём самоё лучшее в нынешнюю
    жизнь?
    На всех каналах телека – реклама и еда, будто страшная
    голодуха в стране. Стихи читайте,
    господа, почаще для похудения и профилактики скудоумия.
    Талл.

    Два четверостишия показались мне достойными внимания:

    Любимый, словнобабочка, у сердца вьётся,
    Да в руки взять никак не удаётся,
    Верь, то, что можно подержать в руках,
    Уже обратно сердцем не берётся.
     ...
    Сарказм убогий
    множества мужчин,
    Как он легко под женским взглядом тает!
    Благоразумие легко его сменяет,
    Ведь для сарказма нет уже причин…

    По-моему - хорошо и изящно!


    Людмила, здравствуйте! Кажется, в 1981 году  по путёвке Союза писателей  мы с Владимиром Гундаревым проводили творческие встречи в городе Темиртау. Приходилось выступать перед самой различной аудиторией: студентами ,школьниками, учителями, инженерами, рабочими, милиционерами и сидельцами, новобранцами и ветеренами. Публика была весьма начитанной и неравнодушной. Честно отработав почти две недели кряду, мы позволили себе отметить такое событие, а потом долго гуляли по насквозь продутому ветрами проспекту Металлургов . Размышляли о смысле жизни, о писательских судьбах, о деятельности литературного объединения«Магнит». Володя был внимательным и чутким собеседником. Он угадывал ростки дарования и бережно относился к людям. Мы поражались мужеству тех, кто воздвиг Казахстанскую Магнитку.
    Когда рухнул Союз, и многие беспомощно барахтались  среди хаоса, В.Р.Гундарев сумел совершить невозможное – нащупать точку опоры и создать на пустынном  месте остров надежды – русский журнал «Нива», чтобы каждый пишущий, взобравшись то ли на пьедестал, то ли на эшафот мог сказать своё Слово. И я, после потерь, потрясений, разочарований, ухватившись за соломинку, прибилась к зелёному берегу Поэзии, где царили братство, уважение, взаимопонимание. И сам Мастер, попыхивая трубкой, в прошлой жизни то ли капитан, то ли шкипер, то ли бывалый морской волк, вернувшийся из кругосветки, бесконечно выслушивал произведения абсолютных гениев-самородков и указывал на промахи и даже ошибки в правописании. И они смиренно соглашались с ним, отбросив заносчивость, высокомерие, леность. Но где ещё могли согреть  и приютить озябшие души мытарей-поэтов?
    Невозможно свыкнуться с мыслью, что его уже нет. Чувство сиротства ощутили родные и близкие,читатели и авторы. Где-то там, с заоблачных высот, он взирает на суету сует и великодушно прощает всех нас за несусветные поэтические бредни, словно ему одному известно, для чего людям нужны стихи. Глубинная связь с народом ощущается в творчестве Николая Рубцова, Михаила Анищенко-Шелехметского, Владимира Гундарева. Недаром стихотворение «Деревня моя деревянная» стала любимой песней горожан и сельчан. Светлый, добрый талант несёт радость людям. У меня нет кумиров, я не поклоняюсь идолам, но таким поэтам надо ставить памятники на земле. Хочется верить, что появится книга памяти Владимира Романовича Гундарева. Помните, как в своём первом сборнике /1973 г./ он обратился к соплеменникам:
    Есть начало начал – основа.
    А такое простое слово
    и такое мудрое слово
    лишь присниться может во сне, -
    это чувство живёт во мне.
    Только этим прекрасным словом
    можно было назвать его
    это слово – Любовь!.. Любовь…
    В нём земля вместилось и небо,
    и степного цветка колдовство.
    Если б этого слова не было –
    я бы сам придумал его…
    Спасибо всем, кто причастен к поэтическому конкурсу «Мой родной дом»!
    Любовь Усова.

    Класс! очень понравилось! heart

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz