Понедельник, 25.09.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Поэзия

    Б. Канапьянов. Уроки старых мастеров (Памяти Чингиза Айтматова). Эссе
    № 9, 2011

    Впервые об этом удивительном озере я узнал в далеком детстве из трудов Чокана Валиханова. Вначале разглядывая его путевые зарисовки, которые вошли в пятый том собрания сочинений, а затем, спустя годы, читая путевой дневник учёного и его запись фрагментов эпоса о Манасе Великодушном. Так зародилась в моей юной душе заочная любовь к этой высокогорной жемчужине, к озеру в оправе диких гор.
    А в студенческие годы я впервые воочию увидел эту живописную чашу — чашу Джемшида. Незабываемые мгновения, когда, пройдя второй перевал двухдневного пути из Алма-Аты, из-под ветвистой лапы тяньшаньской ели вдруг всё ближе спускаешься к нему, к этому озеру, которое на все последующие годы становится твоей творческой мастерской под открытым и незабываемым небом.
    Поэтическое и многоязычное побережье Иссык-Куля, сырты и горные вершины пленили меня, с каждым годом открывая новые и новые горизонты познания — себя и других, гордых обитателей этого поднебесного края.
    На южном побережье я сверял по записям своего дальнего предка, Чокана Валиханова, дорогу на Барскоон, к водопадам и далее на перевалы в Кашгар. Всё это, разумеется, переходило в стихи и прозу. И так случилось, что почти все населённые пункты побережья, особенно южного, имеют мои литературные посвящения. И это происходило не сразу, не вдруг, но постепенно, когда твои душа и сердце сливаются в одном порыве, в одном дыхании с ландшафтом "небесного ока земли” — Иссык-Кулем, его побережьем, его многовековой историей и его людьми — прошлого, настоящего и будущего. Когда проступят и высохнут слёзы после чтения святых книг Чингиза Айтматова, и ты сквозь лёгкое марево июльского дня видишь там, на горизонте, белый пароход своего детства.

    ***

    В моей библиотеке есть три издания собраний сочинений Чингиза Айтматова. Первое, трёхтомник, 1984 года, второе — семитомник, 1998 года, третье — Полное собрание в восьми томах, вышедшее уже после кончины писателя. Два из них с дарственной надписью Чингиз-ага.
    Открывая, наугад, тот или иной том, погружаешься в магию его повествовательной речи, в образы, людские и человеческие по своей глубинной сути, от мальчика до старика Момуна, от "солдатёнка” или Эрмека до учителя Абуталипа, Едиге Буранного, табунщика Танабая, сопереживаешь прекрасным женским характерам — Алтынай, Джамиля, Бегимай... А чего стоят образы животных, в силу великого таланта художника слова одухотворённых и очеловеченных, зачастую превосходящих нас, смертных и грешных, своим природным благородством.
    Пегий пёс, бегущий краем моря, старик-рыбак, которому судьба сродни морю и небу, рыба-женщина, влекущая нетерпением плоти, конь Гульсары и верблюд Каранар, волчица Акбара и Рогатая мать-олениха. Раймалы-певец и брат его Абдильхан, конь Саралу и юная певица Бегимай, к которой обращены слова: "С чёрных гор, когда пойдёт кочевье, я на ярмарке не буду, Бегимай”. оприкосновения с властью”. А трагедия манкуртизма, до боли в висках характерная и актуальная в наши транзитные годы: "Мен ботасы олген боз мая, тулыбын келіп искеген. — Я сирая верблюдица, пришедшая вдохнуть запах шкуры верблюжонка, набитого соломой”. После таких фраз невольно оглядываешься на луну, чувствуя, что там действительно кто-то есть, а на самом деле видишь белый платок Найман-Ана, который отражает свет нашей памяти и печаль нашего беспамятства.
    Во всём этом есть заклинательные, эзотерические основы нашего многовекового бытия.
    "Я ощущаю жизнь как трагедию. С жизнеутверждающим финалом”, — однажды сказал Чингиз Айтматов.
    "Если ты и вправду слышишь, о боже, мою молитву, которую я повторяю вслед за праотцами из заученных книг, то услышишь и меня”, — произносил Едиге Буранный при погребении своего друга Казангапа.
    В 1981 году, когда впервые был опубликован этот роман в журнале "Новый мир”, я за одну ночь прочёл эту великую вещь великого писателя. И всей своей душой впитал в себя дух и образы романа. И сверял по нему в будущем свои поступки и своё творчество. В тот же год я посвятил Чингизу Айтматову свою "Земную балладу о космосе”. Я убеждён, что не только внешне слова "Тюре-Там” и "Тюре-Тумсук” (родовое поместье моих предков-чингизидов) схожи. В этих значениях есть и некая глубинная связь, уходящая своими древними корнями к самому Чингисхану. На мой взгляд, люди Тюре-Тама, вблизи которого находился полустанок Боранлы-Буранный, схожи с людьми Тюре-Тумсука. И по характерам, и по убеждениям, и по складу своего мировоззрения.
    Я вижу очень много общего в образах Абуталипа и моего отца. Такие же люди из аула, как и Едигей Буранный, часто посещали дом моих родителей. Также явственно ощущаю из своего далёкого детства тепло их натруженных ладоней, когда в час приезда в наш дом, в Павлодар, они гладили меня по голове, я так же, как Эрмек, сопротивлялся, когда они вели меня и моего братишку Ерулана в парикмахерскую.
    Скромные в своём поведении, они вмиг оживали, когда за вечерним чаем рассказывали отцу легенды своего края. И лица этих немногословных людей внезапно преображались, когда они незатейливо пели под домбру песни Исы и Шакарима. Помню я и тот день, когда впервые услышал песню Шакарима. Однажды, в конце пятидесятых, в наш дом пришёл пожилой человек. Отец, увидев его, обнял, и долго они так стояли у порога, обнявшись, молча, не проронив ни слова. Я успел заметить на его ногах диковинную для наших мест обувь — унты. Потом уже, к вечеру, когда стали заходить родственники и соседи, стало известно, что это близкий родич отца, который долгие годы жил там, где люди ездят на собаках. У него на правой руке не было четырёх пальцев. Но как он играл одним только большим пальцем! И звуки домбры, заполнив пространство дома, изливали его печаль по прожитым в далёкой ссылке годам. И женщины, готовя бешбармак на кухне, вытирали краем платка набегавшие слёзы. Родичи говорили, что он видел моего деда Канапью-кажы, знал Шакарима и Ису Байзакова и часто пел их песни.
    Чингиз Айматов, писатель с мировым именем, так говорит о своём романе: "... я не просто представитель определённой национальной литературы, я обязан сказать нечто большее.
    В этом смысле "нечто большее” я попытался сказать в новом произведении, в романе "И дольше века длится день”. Сейчас, когда книга уже написана, я испытываю потребность поразмышлять над тем, что, собственно, явилось для меня путеводной звездой.
    Писатель не может чётко сформулировать, о чём его сочинение. Ему всегда кажется, что недостаточно слов, чтобы выразить всю полноту замысла. И всё
    Даже некоторые фразы, взятые отдельно из ткани повествования, становятся крылатыми, афоризмом. К примеру: "Любовь и поэзия погибают от е попытаюсь. Сокровенная мысль моего романа не нова, но и неизбывна: главная суть и ценность мироздания — человек”.
    В мае 1997 года, когда в Париже проходили торжества, посвящённые 100-летию со дня рождения Мухтара Омархановича Ауэзова, в здании ЮНЕСКО я подошёл к Чингиз-ага и сказал, что всю жизнь пишу ему письмо о самом сокровенном, что может быть в душе поэта... Он улыбнулся и ответил: "Когда сочтёшь нужным прислать своё письмо — присылай. Я жду”.
    Так две мои книги, "Устаз” и "Тагылым”, посвящённые отцу и матери, стали своеобразными письмами великому писателю.
    Как здесь не вспомнить вещие слова из романа Чингиза Айтматова?! "Вспомни, чей ты? Чей ты? Как твоё имя? Имя? Твой отец Доненбай! Доненбай, Доненбай...”.

    Земная баллада о космосе
    Чингизу Айтматову

    Где эта станция? Где эта станция? — Там.
    Как зовётся она? "Тюре-Там” — говоришь? "Тюре-Там”.
    И солнцем палима, и пламенем мощных ракет
    Земля, что на карте в жёлтый окрашена цвет.
    Где эта станция? Где эта станция? — Там.
    "Тюре-Там” по-степному зовётся она. "Тюре-Там”.

    ... Вот лётчиков группа в тени на перроне стоит,
    и степная листва над ними слегка шелестит.
    Посмотрит старушка и тут же забудет про них,
    идёт вдоль вагонов, и звонкий доносится крик:
    — Бир сом одна дынька! — Людские мешая слова,
    прячет смятые деньги в цветистые рукава.
    Она видит ночами пылающий в небе костёр.
    Она внука не пустит за дальний запретный бугор.
    Узнает лишь завтра о том, что случилось вчера:
    в полнеба, в полнеба след космического костра.
    Где эта станция? Где эта станция? — Там.
    "Тюре-Там” — говоришь?
    "Тюре-Там” — говорю. "Тюре-Там”.

    Поезд тронется, степь проплывает с обеих сторон.
    Быть может, в купе кто-то скажет: — Вон там космодром!
    Как обыденно всё, ни ферм не видать, ни ракет,
    лишь локатора ухо, да тревожный на завтра рассвет.
    Да "уазик” пылит, скрывшись за безымянным холмом...
    Ты взгляни, лейтенант, ты вернёшься,
                             ты вспомнишь о том,
    что здесь эта станция, здесь эта станция, здесь.
    И взлетает орёл над тобою — как добрая весть.
    1981 г.

    ***

    Когда я учился в Москве, на Высших литературных курсах, которые в своё время закончил Чингиз Айтматов, заведующая учебной частью Нина Аверьяновна Малюкова однажды показала нам стенограмму семинара, на котором бсуждали повесть "Джамиля”. Среди потока необоснованной критики курсантов-семинаристов, бесстрастно запечатлённого рукой стенографиста, меня и моих сокурсников поразила ремарка, приписанная сбоку, в углу: "Айтматов плачет”. Не знаю, сохранилась ли эта стенограмма, наверняка в архиве Литинститута она имеется. Но я не об этом, а том, что даже на уровне учебного семинара, где можно было смело обсуждать вещи, так сказать, не для печати, "Джамиля” Чингиза Айтматова вызвала бурное обсуждение и неприятие среди собратьев-семинаристов. И это в стенах Литинститута. А вне этих стен нашей Альма-Матер?
    Вот что писал сам Чингиз-ага:
    "После выхода повести "Джамиля” один из наших известных писателей принялся её критиковать. На партийном собрании перед общественностью страны он горячо говорил о том, что форма и содержание литературного произведения должны соответствовать политике коммунистической партии, что нужно неукоснительно следовать принципам социалистического реализма. В конце концов, утверждал он, каждый случай развода супругов — проблема огромной важности, которая должна обсуждаться коммунистической партией. Именно партия является оплотом, охраняющим единство семьи, а сюжет моей повести идёт вразрез с этим постулатом.
    Когда я работал над повестью, то совсем не думал о подобных последствиях. "Джамиля” с момента своего появления вызвала большой интерес и у нас в стране, и за рубежом. Везде книга бурно обсуждалась. Мой неожиданный успех стал значительным шоком, как это часто бывает, для друзей-коллег: многие предпочли хранить молчание по поводу повести. Только отдельные наши "классики”, как говорится, "и в хвост, и в гриву” чихвостили книгу...
    Такую, мягко говоря "критику”, я вынужден был выслушивать лично.
    На одном из партсобраний выступил наш "классик”. Я до сих пор почти слово в слово помню его выступление:
    "Мы тут обмениваемся мнениями о том, как воспитывать молодых писателей. Но как, скажите, воспитывать, если отдельные из них — на ложном пути. Они строят своё творчество на преступном фундаменте, отравляя всю нашу литературу?! Недавно мне довелось быть в командировке на Иссык-Куле. В одном из колхозов я пошёл в поле, чтобы посмотреть, как работают наши доблестные труженики, поговорить с ними. Вскоре сзади загромыхали колёса пароконной брички. Я отошёл на обочину, чтобы пропустить телегу, но ездовой сам остановил коней. Кони были упитанными. По виду ездового я понял, что он — один из руководителей колхоза.
    — Куда направились, байке? — улыбнулся он мне.
    — Да вот, иду на полевой стан познакомиться с людьми.
    — А-а, я Вас только теперь узнал. Вы ведь знаменитый писатель имярек?
    — Вы не ошиблись, я именно тот писатель.
    — Забирайтесь в телегу, я покажу всё, что Вас интересует.
    Я принял его предложение и сел рядом. Через некоторое время этот человек вновь обратился ко мне:
    — Вы ведь писатель, а знакомы ли Вы с Айтматовым?
    — Конечно, я хорошо его знаю, — удивился я.
    — Тогда передайте ему, что при встрече я с удовольствием поколочу его!
    — За что? — изумился я ещё больше.
    — За "Джамилю”. Это разве книга?! Муж на фронте, а она убегает с каким-то безродным бродягой. Нельзя издавать такие книги!
    Вот мнение народа! Жаль, что у меня нет сейчас камчи. Айтматов присутствует здесь. Я бы с удовольствием отстегал его!”.
    Довольный своим выступлением "классик” спустился с трибуны.
    Разумеется, я сильно переживал, но что мог тогда поделать?! Присутствующие кто посмеялся, кто добродушно усмехался. Но из разных мест зала доносились злобные реплики: "Правильно! Таких горе-писателей только колотить и надо! Они мутят весь народ! Это влияние буржуазии! Классовые враги не дремлют!”.
    Что я мог сказать или сделать в такой ситуации?! Недаром говорят: "Молчание — золото!”.
    Что бы ни говорили злопыхатели, повесть "Джамиля” уже с момента опубликования на русском языке получила международное признание. Вначале она вышла в журнале "Новый мир”, главным редактором которого в то время был Александр Твардовский. Моя многолетняя дружба с одним из великих писателей русской литературы началась именно с повести "Джамиля”. Александр Трифонович в тот период был безусловным авторитетом, пользовавшимся всеобщим уважением. Не ошибусь, если скажу, что многие произведения и их авторы своей известностью обязаны именно ему, личности, которая является совестью страны.
    Парадокс того времени заключался в том, что любые политические перемены следовало принимать молча, без проявления своего отношения. Любое произведение, особенно талантливое, нужно было проталкивать сквозь искусственные препоны. Но если у писателя был покровитель в верхах, то его книги выходили одна за другой без всяких проволочек. Поэтому я благодарю судьбу за то, что она свела меня с Твардовским.
    Ещё до "Джамили” я выслушивал критику партийных руководителей. Тот факт, что повесть "Лицом к лицу” была благосклонно принята нашей писательской общественностью, объяснялся тем, что она вначале увидела свет на русском языке в журнале "Октябрь”, в Москве, главным редактором которого был Ф. Панфёров.
    Правда, и тогда нашлись "критики”, в местной прессе, обвинявшие меня в том, что я слишком беззубо изобразил дезертира Исмаила. По их мнению, он выглядел трагедийной фигурой.
    После инсценирования повести Киргизским драмтеатром, о чём я выше уже упоминал, критики вновь оживились. "Где истинные герои, батыры, которые выиграли великую войну? Где люди, показавшие беззаветную храбрость? Дезертиров во время войны тут же отлавливали и расстреливали без суда и следствия. А писатель Айтматов какого-то отщепенца-дезертира изображает трагической фигурой. На наш взгляд, Айтматов не прочь представить Исмаила и положительным героем. Куда заведёт нас своими антисоветскими взглядами такой писатель?!” — вопрошал один из критиков.
    Но, несмотря ни на что, судьба повести "Лицом к лицу” оказалась счастливой благодаря тому, что увидела свет в Москве.
    "Джамиля” же на пути к читателю встретилась со многими сложностями. Но она же и познакомила меня с главным редактором журнала "Новый мир”. Ту нашу первую встречу, беседу по душам я никогда не забуду. Именно тогда Александр Трифонович предложил мне поменять название повести "Мелодия” на имя главной героини. Наверное, при встрече он объяснил мне, чем предпочтительнее новое название, но я уже этого не помню. А тогда с радостью ухватился за это предложение мэтра.
    В ту же первую встречу А. Твардовский очень подробно и доходчиво объяснил мне, как писать, чтобы обойти застойно-тоталитарные требования литературных чиновников от компартии. Он посоветовал мне писать сразу на двух языках — русском и киргизском. Но печатать вначале в Mocкве на русском, чтобы обезопасить себя от местных партократов.
    В справедливости слов А. Твардовского я убедился в работе над повестью "Прощай, Гульсары!”. Я буквально кожей чувствовал правоту известного писателя. И если бы не воспользовался мудрой стратегией, подсказанной мне старшим другом, то повесть "Прощай, Гульсары!” умерла бы, не появившись на свет...”.
    Я специально так широко цитирую Мастера, его историю создания повести "Джамиля” и дальнейшей её судьбы. На мой взгляд, во всём этом прослеживается та самая творческая взаимосвязь и, если хотите, искренняя, сердечная поддержка интеллектуальной России и Москвы, как это всегда и было по отношению к Мухтару Ауэзову, Расулу Гамзатову, Василю Быкову, Ивану Драчу, Мумину Каноату, Иону Друцэ, Олжасу Сулейменову, Нодару Думбадзе, Эдуардасу Межелайтису, Тимуру Пулатову, Тимуру Зульфикарову, а также ко многим блистательным национальным именам громадной империи Страны Советов.
    Необходимо добавить, что согласно молве и воспоминаниям современников, в это самое время Мухтар Ауэзов лично передал уже опубликованную повесть "Джамиля” Луи Арагону, с подачи которого она была переведена на французский язык и публиковалась в нескольких номерах газеты "Юманите”.
    Писатель в силу своего настоящего таланта всегда находится в оппозиции, в первую очередь по отношению к себе, а затем уже к окружающей его действительности. Это, на мой взгляд, аксиома. Именно с первых литературных произведений ("Джамиля”, "Лицом к лицу” и др.) Чингиз Айтматов, может быть, ещё неосознанно и ненамеренно следовал этому постулату творчества. Именно в этих ранних произведениях Чингиза Айтматова зарождался своеобразный "узел кущения”, из которого вызревали зёрна писательского таланта и будущая ничем не подкупная позиция личности. Да и время было уже иное во второй половине пятидесятых — время оттепели. Мало кто знает, что определённую часть детства Чингиз Айтматов провёл в Москве, именно в те репрессивные годы, и прощание на Казанском вокзале его, мальчика, с отцом, Тюрекулом Айтматовым, который учился в институте красной профессуры и был вскоре расстрелян, навсегда врезалось в цепкую детскую память. Да так, что тоска по отцовской, мужской ласке спустя годы вошла в суть детских характеров, с большим талантом и гуманизмом выписанных в образах мальчика из "Солдатёнка”, "Свидания с сыном”, "Белого парохода” и Эрмека из "Буранного полустанка”. А также негасимая нежность женщины-матери, которая во все века всегда принимала на свои хрупкие плечи всю тяжесть по сохранению семейного очага — Толганай, Найман-Ана, Рогатая мать-олениха, Зарипа, Укубала...
    А затем, на протяжении полувека, были звёздные часы писателя, которые, после каждого нового произведения, достойно воспринимались миллионами читателей у нас, в единой Стране Советов, и за рубежом. Его произведения были переведены на 165 языков мира и изданы в 130 странах общим тиражом более 67 миллионов экземпляров. По данным ЮНЕСКО, на 1998 год они издавались 830 раз. Он, как и многие "дети культа личности”, был буквально обласкан партией и властью. И здесь, возможно, партия и власть ожидали совсем другие его произведения — характерные духу партийного кодекса "строителя коммунизма”. И многие из писателей, известные и менее известные, круто меняли фарватер своего творчества в угоду этой самой партии и власти. Но только не Чингиз Айтматов. Наоборот, с каждым произведением та самая "оппозиция творчества”, о которой я говорил выше, принимала в себя новые темы и новые формы романа — "Буранный полустанок” и "Плаха”. Обласкан был, да! Депутатство, секретарство, Герой Труда, самые престижные премии страны... Но когда сажусь за чистый лист нового произведения, позвольте самому решать — каким ему быть. Сейчас и навсегда! А всё остальное — это где-то правила быта и большой игры. Кстати, эти правила игры всегда были в ходу — и в прошлые века, и в наше время, в транзитный период нашего бытия. Суть в другом — в самом стержне творчества и таланта. А всё остальное, как говорится, суета сует. И Чингиз Айтматов, и Олжас Сулейменов в силу объективных и субъективных причин принимали эти правила, но всегда, в своих трибунных выступлениях, были предельно честны и откровенны, слушатель или читатель всегда находил в этих выступлениях зерно мысли, не говоря уже о самом творчестве, которым они духовно обогатили евразийское пространство литературного мира. Я признателен и благодарен судьбе, что знал и знаю эти личности, душой и сердцем ещё в далёкой юности постигал их произведения, и думаю, что в двадцать первом веке нас ждёт ренессанс именно такой высокохудожественной литературы.
    Разумеется, присутствовали эти правила игры и в ряде произведений писателя — фрагментарно и эпизодично; но в контрасте с этим так выпукло и образно значимо проступали главные герои и персонажи, взятые из глубины жизни, реальности и бытия. Это во-первых, а во-вторых, именно из формата так называемого соцреализма по глубинному зову души вырываться за этот самый формат, рождая тем самым новые, неизвестные и неизведанные коллизии сюжета, — по силам только большому таланту, большому Мастеру, каким, собственно, был и остаётся в своих произведениях Чингиз Айтматов.
    Кстати сказать, в тот период "двойного стандарта” наиболее демократичная среда была почти во всех братских киностудиях и в союзах кинематографистов. И многие из творческих личностей обретали в такой среде "киношников” своеобразную созидательную отдушину. Многие писатели и поэты находили свой круг единомышленников в сценарных коллегиях, в павильонах и в экспедициях, вынося из этого круга общения новые идеи и сюжеты, не замутнённые идеологией того периода. Именно в тот период шестидесятых и семидесятых годов прошлого века Чингизом Айтматовым были написаны многие литературные произведения, именно тогда, когда он руководил Союзом кинематографистов Киргизии.
    Мне сейчас трудно судить о времени, в котором живём, существуем и прозябаем. О времени, когда буквально всё подчинено златому Тельцу и шелесту зелени по имени "бакс”. Это время даже не двойного, а тройного или же четвертного стандарта. Одно могу сказать, что пагубность и трагичность этого времени в том, что исчезла и исчезает гуманистичная направленность нашего бытия. В силу этого нет и литературных произведений, по широте охвата образов и характеров тождественных книгам Чингиза Айтматова.

    Полностью эссе читайте в журнале.
    Категория: Поэзия | Добавил: Людмила (21.10.2011)
    Просмотров: 794 | Теги: Бахытжан КАНАПЬЯНОВ | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz