Воскресенье, 28.05.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [52]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 243
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Поэзия

    А. Болобонкин. Лихолетье девяностых. Стихи
    № 8, 2010

    Плыви, мой чёлн

    Громко хрустнуло весло,
    лодку в море понесло.
    Я остался без руля —
    без парткома и Кремля.
    Я остался среди волн,
    и куда закинет чёлн
    океан седой воды,
    к берегам какой беды?
    Ничего, не пропаду,
    по звезде свой путь найду.
    Не по той, что на Кремле
    предвещала свет Земле,
    обещала общий рай:
    всем единый каравай,
    чтобы каждый, как хотел,
    ел да пил, да песни пел.
    Небо в звёздах неспроста.
    Грустно с чистого листа
    начинать дальнейший путь
    в темноту, куда-нибудь.
    И душа меня спросила:
    отчего сложил крыла, —
    всё же дальняя Россия
    предкам родиной была?..
    Что я ей ответить мог?
    Выгребаю свой челнок
    По одной своей звезде…
    Берега — они везде.

    Состояние тревоги

    Состояние тревоги —
    ожидание дороги,
    писем горьких, телеграмм,
    ни про что семейных драм,
    ощущение болезней —
    в теле движущихся лезвий,
    несвободы, нищеты,
    неисполненной мечты.
    К телевизору присел бы,
    но стреляют в сербов сербы,
    держат руку на ремне
    в исстрадавшейся Чечне.
    Выпить водки?
    Это можно.
    Но опять в душе тревожно:
    выпить малость — ни к чему,
    перепьёшь — беда всему.
    Осень в думах, осень в жизни,
    панихида по Отчизне —
    к нам сиявшая звезда
    закатилась навсегда.
    Старики бредут, старушки,
    инвалиды, побирушки,
    словно год сорок шестой —
    дымной горечи настой.
    Вот одна с витриной рядом
    останавливает взглядом…
    Что подать ей, что сказать?
    Не моя ли плачет мать?
    Отживает поколенье,
    догорает, как поленья,
    вся судьба измолота…
    Недорезаны серпом,
    недобиты молотом.

    ***
    Какая чудная луна,
    как докрасна накалена!
    Едва отлил её завод
    и запустил на небосвод.
    Какая страшная луна!
    И чем наполнена она?
    И жуть берёт — не упади,
    ведь всё прошло, всё позади,
    мы ж не для этого, не для…
    Какая хрупкая Земля.

    ***
    Давно блуждаем, как в лесу,
    не увидать цветка зарницы.
    Своё «ау!» не донесу —
    кругом столбы, везде границы.
    Уж такова, наверно, жизнь:
    ударит ветер злым порывом —
    и провода оборвались,
    и нету сил искать порывы.
    Когда же небо рассвело,
    улёгся гром с глухим урчаньем,
    мы в телефон кричим: «Алло!» —
    а на другом конце молчанье.
    В душе смятение растёт,
    а мысли — лающая свора,
    что от тебя никто не ждёт
    ни телеграмм, ни разговора.
    День ото дня, из ночи в ночь
    баюкай собственное сердце,
    не в силах сам себе помочь
    и от себя куда-то деться.
    Овладевает горечь мной
    с каким-то жёстким постоянством,
    как будто я, как шар земной,
    лечу в холодное пространство.
    Неизмерима высота,
    и глубина неизмерима,
    и подступает темнота
    со всей жестокостью звериной.
    Двадцатый век, печальный мир,
    кромсает судьбы, жизни рушит,
    мольбою полнится эфир:
    «Спаси… спасите наши души!»

    ***
    Осень берёт своё.
    Кружит над городом вороньё.
    Чёрной книги страницы листает
    чёрной магии чёрная стая.
    Крики вороньи всё глуше и глуше —
    прочь отлетают чёрные души.
    Мир в ожидании перерождения.
    Кончилось лето. Идёт очищение.
    Время берёт своё.
    Что накаркает вороньё?

    ***
    Я никого не оскорблю,
    сказав, что Бога нет.
    Об этом сам давно скорблю,
    пожалуй, тыщу лет.
    Так мало платят по труду,
    а значит, мало ем…
    Кому пожалуюсь пойду,
    кому печаль повем?

    Баллада об икре

    Юрию Леонову

    Как молодели тело и душа,
    когда икру едали мы от пуза,
    горбушу сахалинскую круша,
    во здравие Советского Союза!
    В крови томленье — где бы на авось,
    без вех, чутьём определяли мели,
    ведь каждый себя чувствовал — лосось! —
    и девки изумительно балдели.
    Была икра, как семечки, считай.
    По руслу рек стеною рыба пёрла,
    в конце пути ей был обещан рай.
    И чайки хрипом надрывали горла.
    Бери, пластай, бросай икру в туес,
    готовь тузлук, а значит, всё в ажуре.
    Вплотную подступает хмурый лес
    каким-то чудищем в мохнатой шкуре.
    Здесь столько разной птицы и зверья!
    Река-кормилица, всегда полно в ней снеди,
    все норовят урвать, и каждый рьян —
    вороны, чайки, люди и медведи.
    Года сплетались, прессовались в круг,
    и таяли, и где-то мёрзли в зимах…
    Но я встречал знакомую икру
    по всей стране, в различных магазинах.
    Вкушая бутерброд за тощий рубль
    в сопровожденьи стограммовой нормы,
    я сознавал, что был когда-то груб:
    икра не корм, хоть мы считали кормом.
    Не корм она — мечта, деликатес,
    в ней солнечный огонь незримо бьётся,
    икра, как золото, давно идёт на вес,
    а золото мне в руки не даётся.
    И вот настало время, что в игру
    мы втянуты всей сутью поневоле…
    Могу я заработать на икру
    из кабачков…
    Ну что ж, и тем доволен.

    Послание

    Стою в раздумье и смотрю в окно.
    Шепчу тебе в пространство —
    благодарствуй!
    Хоть светит солнце нам пока одно,
    Но мы, увы, два разных государства.
    Не передать тепла твоим рукам.
    Не правда ли, знакомая картина:
    давно грустим по разным берегам,
    тот самый дуб и ты, его рябина.
    Пусть ни к чему весь этот разговор,
    но как уйти от горестного спора? —
    не кинуть мне цветы тебе во двор,
    так высока вокруг стена забора.
    И не начать всё с чистого листа.
    Напрасно ждать, что вот придёт мессия,
    тогда пикеты снимет Казахстан
    и уберёт шлагбаумы Россия.
    Как просто всё, что рвётся сгоряча.
    Но скажешь ты: на то была причина…
    Гори, гори в твоём окне свеча,
    в моём гори печальная лучина.
    Что наша жизнь? Оттуда не видна.
    Пусть обо всём поведает посланье:
    за грохотом степного табуна
    услышь моё обиженное ржанье.
    И если всё поймёшь, то расскажи,
    конверт отправив почтой голубиной,
    как лес осенний хмурится в тиши,
    и рыба ищет волжские глубины.
    И не забудь поклоны сотвори,
    прервав на время слов скупых вязанье,
    один, сердечный, в сторону Твери,
    другой, прощальный, в сторону Рязани.
    Как просто всё, что рубится сплеча.
    Но скажешь ты: на то была причина…
    Гори, гори в твоём окне свеча,
    в моём окне — печальная лучина.

    Мироощущение

    Крестили меня по обычаю,
    В купели святой воды.
    Сединки струились вычурно
    От священниковой бороды.
    Носили меня к причастию,
    И сквозь годов глухоту
    Память хранит участливо
    Первую сладость во рту.
    А впрочем, усилий не множили,
    И время было таким,
    Что рос я в святом безбожии,
    Считая весь мир своим.
    По-детски нашёл признание,
    Что всё, что войной нанесло —
    Не боги шлют наказание,
    А люди посеяли зло.
    И с детства я мысль эту вынянчил,
    И сплёл её в прочную нить,
    Что некие змеи-горынычи
    Мешают работать и жить.
    Чтоб силы набрать, добрый молодец,
    Готовясь вступить в борьбу,
    Распял на серпе и молоте
    Себя и свою судьбу.
    Смешно, будто мир изменится,
    Лишь стоит усвоить устав…
    В борьбе с ветряными мельницами,
    Как многие, я устал.
    А дни не вернёшь, они прожиты,
    Недетской печалью томим,
    Хочу, чтоб в святом безбожии
    Остался весь мир моим.
    Все люди — единая братия,
    Хоть как их дели, разделяй…
    Не верю богам и партиям
    За их обещанный рай.

    Мираж

    Ты вроде есть и вроде нет —
    туман болота,
    и этот белый в небе свет от самолёта.
    Возникнешь вдруг издалека,
    но как-то странно,
    как та бегущая строка
    с телеэкрана,
    автобус тот, что проскочил
    черту запрета.
    Звезда, упавшая в ночи, —
    не ты ли это?
    Рванула молнии рука
    туч грозных тело,
    вспорхнула бабочка с цветка
    и улетела.
    А мне всё слышатся шаги
    стихов не спетых…
    Вот были на воде круги —
    и больше нет их.

    Суицид

    Тихо плавится лучина,
    иллюзорно в свете дня,
    отчего неразличима
    диалектике огня?
    Связь логична и причинна —
    как века ни вороши,
    до конца неразличима
    диалектика души.
    Что сгорит, не повторится,
    байки эти — просто чушь!
    На алтарь чего ложится
    бессловесный пепел душ?
    Петля, яд — уйти отсюда,
    жизнь не стоит ничего:
    диалектика абсурда
    нам понятнее всего.
    Кто на очереди смелый?
    Жил не жил — исход простой —
    задавил закуржавелый
    социальный домострой.
    Оттого и жаль лучины,
    что сгорает без огня...
    Диалектика причины
    различима в свете дня.

    Рассвет

    Утром ранним, утром синим
    Ветры прячутся под крыши,
    И тревожный крик гусиный
    Далеко в раздолье слышен.
    За пустыней, за холмами
    Солнце брызнуло лучами —
    Пролилась опять над нами
    Радость светлыми ручьями.
    День встречаешь, ждёшь весну ли,
    В ожиданье — грусть надежды,
    Как бы вновь не обманули,
    В чём обманывали прежде,
    Как бы к зорям апельсинным,
    Всей душой приемля вылет,
    На призывный крик гусиный
    Широко расправить крылья.

    ***
    Стихи посвящаю самому
    себе,
    Проведшему жизнь
    в суровой борьбе,
    И снова идущему
    в тяжкий бой…
    С самим собой.
    г. Жезказган.

    Категория: Поэзия | Добавил: Людмила (04.11.2010)
    Просмотров: 584 | Теги: А. Болобонкин | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Спасибо!

    Спасибо, хорошее стихотворение.

    Где-то читал, что талантов у нас пруд пруди, всех невозможно
    перечислить.
    Заблуждение, однако. 
    Поэт – явление весьма редкое, парадоксальное, противоречивое.
    За дар слова надо дорого платить – жизнью, каторгой,
    судьбой.
    Среди разрухи, убожества, предательства увидеть чистыми
    глазами ребёнка
    первозданную красоту природы, «тронуть трепетные струны
    человеческой души».
    Владимир Гундарев не успел допеть до конца свою песню о
    любви.
    Теперь будем по воспоминаниям современников, как из мозаики,
    складывать его образ.
    Читатель Егор Дитц поделился с нами сокровенным, получилась
    интригующая история.
    По крайней мере, не шаблон. Оказывается, писатели приезжали
    и выступали прямо на
    заводской площадке. Рабочие знали стихи наизусть. Интересное
    время – советское прошлое!
    Почему всё перечёркиваем и не берём самоё лучшее в нынешнюю
    жизнь?
    На всех каналах телека – реклама и еда, будто страшная
    голодуха в стране. Стихи читайте,
    господа, почаще для похудения и профилактики скудоумия.
    Талл.

    Два четверостишия показались мне достойными внимания:

    Любимый, словнобабочка, у сердца вьётся,
    Да в руки взять никак не удаётся,
    Верь, то, что можно подержать в руках,
    Уже обратно сердцем не берётся.
     ...
    Сарказм убогий
    множества мужчин,
    Как он легко под женским взглядом тает!
    Благоразумие легко его сменяет,
    Ведь для сарказма нет уже причин…

    По-моему - хорошо и изящно!


    Людмила, здравствуйте! Кажется, в 1981 году  по путёвке Союза писателей  мы с Владимиром Гундаревым проводили творческие встречи в городе Темиртау. Приходилось выступать перед самой различной аудиторией: студентами ,школьниками, учителями, инженерами, рабочими, милиционерами и сидельцами, новобранцами и ветеренами. Публика была весьма начитанной и неравнодушной. Честно отработав почти две недели кряду, мы позволили себе отметить такое событие, а потом долго гуляли по насквозь продутому ветрами проспекту Металлургов . Размышляли о смысле жизни, о писательских судьбах, о деятельности литературного объединения«Магнит». Володя был внимательным и чутким собеседником. Он угадывал ростки дарования и бережно относился к людям. Мы поражались мужеству тех, кто воздвиг Казахстанскую Магнитку.
    Когда рухнул Союз, и многие беспомощно барахтались  среди хаоса, В.Р.Гундарев сумел совершить невозможное – нащупать точку опоры и создать на пустынном  месте остров надежды – русский журнал «Нива», чтобы каждый пишущий, взобравшись то ли на пьедестал, то ли на эшафот мог сказать своё Слово. И я, после потерь, потрясений, разочарований, ухватившись за соломинку, прибилась к зелёному берегу Поэзии, где царили братство, уважение, взаимопонимание. И сам Мастер, попыхивая трубкой, в прошлой жизни то ли капитан, то ли шкипер, то ли бывалый морской волк, вернувшийся из кругосветки, бесконечно выслушивал произведения абсолютных гениев-самородков и указывал на промахи и даже ошибки в правописании. И они смиренно соглашались с ним, отбросив заносчивость, высокомерие, леность. Но где ещё могли согреть  и приютить озябшие души мытарей-поэтов?
    Невозможно свыкнуться с мыслью, что его уже нет. Чувство сиротства ощутили родные и близкие,читатели и авторы. Где-то там, с заоблачных высот, он взирает на суету сует и великодушно прощает всех нас за несусветные поэтические бредни, словно ему одному известно, для чего людям нужны стихи. Глубинная связь с народом ощущается в творчестве Николая Рубцова, Михаила Анищенко-Шелехметского, Владимира Гундарева. Недаром стихотворение «Деревня моя деревянная» стала любимой песней горожан и сельчан. Светлый, добрый талант несёт радость людям. У меня нет кумиров, я не поклоняюсь идолам, но таким поэтам надо ставить памятники на земле. Хочется верить, что появится книга памяти Владимира Романовича Гундарева. Помните, как в своём первом сборнике /1973 г./ он обратился к соплеменникам:
    Есть начало начал – основа.
    А такое простое слово
    и такое мудрое слово
    лишь присниться может во сне, -
    это чувство живёт во мне.
    Только этим прекрасным словом
    можно было назвать его
    это слово – Любовь!.. Любовь…
    В нём земля вместилось и небо,
    и степного цветка колдовство.
    Если б этого слова не было –
    я бы сам придумал его…
    Спасибо всем, кто причастен к поэтическому конкурсу «Мой родной дом»!
    Любовь Усова.

    Класс! очень понравилось! heart

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz