Пятница, 21.07.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » История без купюр

    О. Адамова-Слиозберг. Стихи, главы из книги «Путь»
    № 9, 2011

    Ольга   АДАМОВА-СЛИОЗБЕРГ

    После приговора

    Когда ниже упасть нельзя,
    Когда всё потеряно,
    Познаётся цена вещам,
    Словам и верованиям.

    Если зажжётся во тьме
    Факелом сердце горящее,
    Значит, навстречу мне
    Встало Настоящее.

    Жалость, сильнее, чем боль,
    Сильнее, чем жажда жить,
    Нас повенчала с тобой...
    Это ли, друг, забыть?

    Крепко проверено мной:
    В страшный судный час,
    Девочка, мальчик мой,
    К вам душа рвалась.

    В час, когда руку дать —
    Значило — вместе пасть,
    Не усомнилась я в вас,
    Сёстры, отец и мать.

    Если в этой тьме
    Сердце рванётся спящее,
    Значит, даже тюрьме
    Не убить Настоящее.
    1936 год

    В  этапе

    Ели, мох да столбы верстовые
    Сквозь решётку вижу из окна,
    Да порой берёзки молодые
    В завитках зелёного руна.

    За окном бегут селенья, нивы,
    Тёмные колышутся леса.
    Прежнего смелей и горделивей
    На реке белеют паруса.

    И, впивая с нежностью и болью
    Взглядом эту радость, этот блеск,
    Думаю: ужель в таком приволье
    Для меня нет места на земле?
    1938 год

    ***

    Беспокойная белая ночь.
    Тени башен на окна нависли.
    Я устала в мозгу ворочать,
    Точно камни, тяжёлые мысли...

    Только вспомнишь о дальнем мире,
    Точно жало до сердца дотронется.
    Меж камней осторожно лавируя,
    Я себя вывожу из бессонницы.

    Жажда жизни с тоскою борется,
    Отгоняя ненужные мысли.
    Это значит: большое горе,
    Точно жёрнов, на шее повисло.

    Это значит, что, стиснув зубы,
    Я решила терпеть и ждать.
    Чайки стонут крикливо и грубо,
    Ночь проходит — надо спать.

    ***

    Не может быть, чтоб в этот час
    Шумел зелёный лес и шелестело поле!
    Чтобы на Волге в радостном приволье
    Переливался голубой атлас...

    Не может быть...
    Решётка на окне
    Да дверь с глазком —
    Вот где границы мира.
    Сердца людей запутаны и сиры...
    умираю, не могу вздохнуть...
    О Боже, как тяжёл мой путь.

    ***

    Я живу как во сне.
    Вкруг меня и во мне
    Этот тусклый, рассеянный свет без теней.
    Много дней, много дней, много дней.

    Слышу шум за стеной осторожных шагов,
    Да задушенный шёпот глухих голосов,
    Да ещё иногда громыханье замка,
    Да шуршанье проклятых волчков.

    Я живу, как во сне,
    И мерещится мне,
    Что лежу я на илистом дне
    Под холодной, тяжёлой, зелёной водой.
    И плывут корабли надо мной,

    Высоко наверху волны бьют в берега,
    Летом солнце палит, а зимою снега,
    Ветер яро кружит по волне...
    Но царит тишина в глубине.

    Высоко наверху моя бедная мать
    Не устанет меня громким голосом звать,
    Громкий голос доходит до самого дна,
    Где в бессилье лежу я одна.

    Мама, дочку свою не зови, не томи,
    Мама, бедное сердце уйми!
    Не могу я проснуться, здесь нечем дышать,
    Не терзай себя, бедная мать!

    Я живу, как во сне,
    Вкруг меня и во мне
    Этот тусклый, рассеянный свет без теней
    Много дней, много дней, много дней...

    ***

    Дойти, доползти, довлачиться,
    Уткнуться в родные колени.
    Уткнуться в родные колени и плакать.
    Иль, может, молиться?
    Одна мне отрада на свете,
    Боли моей утоленье —
    Уткнувшись в твои колени,
    Плакать, как плачут дети.
    е имут мёртвые сраму,
    Погибшей — одно утешенье —
    Священное имя Мама
    Шептать у твоих коленей!

    ***

    На золотом шелку небес
    Лиловые клубятся тучи,
    Раскинул паутину сучьев
    Весенний обнажённый лес.
    Горит парчовая заря!
    На светлом золоте заката
    Чернеет мощная громада
    Старинного монастыря.
    Недвижен воздух. Силуэты
    Мелькают галок и ворон...
    До странности похоже это
    На старый позабытый сон!
    Четыре века в этой келье
    Затворницы влачили дни,
    На золотой закат глядели
    Из этого окна они.
    Чернели те же колокольни
    На бледном золоте небес,
    И так же сердце билось больно,
    И так же жаждало чудес.
    И я, живя в Стране Советов,
    Заточена в монастыре,
    Гляжу на те же силуэты
    На потухающей заре.
    Бегут часы... Гляжу в окно,
    Стихи слагаю безыскусно;
    "Всё это было бы смешно,
    Когда бы не было так грустно”.

    ***

    Они летят, они летят на юг,
    А я осталась,
    Подстреленная птица на земле.
    Я вижу молодость свою в застывшей мгле...
    На синем юге, на далёком юге,
    Купаются в живительном огне
    Мои крылатые подруги.

    Какой холодный снег...


    Главы из книги "Путь”

    Этап  в  Караганду

    В середине декабря 1949 года меня отправили по этапу в ссылку в Казахстан. До Куйбышева везли в "столыпинском” вагоне, а в Куйбышеве я попала на пересылку в очень тяжёлые условия: камера, рассчитанная на двести человек, была наспех переделана из конюшни. В ней стоял неистребимый запах лошадей и навоза, что в сочетании с вонью параши и огромного количества скученных, немытых и больных тел создавало страшную атмосферу. Когда нас ввели в эту камеру, и мы заняли места на двухэтажных нарах, нас было двести человек. Но потом всё приводили и приводили, женщины лежали в проходах, под нарами, на столе и под столом. Мы задыхались в этой вони. Не давали ни книг, ни каких-либо лекарств. В огромной камере то и дело вспыхивали ссоры, истерики.
    — Когда же нас отправят отсюда? — спрашивали мы корпусного, но он только разводил руками и очень наивно отвечал:
    — Что я могу поделать, все тюрьмы и лагеря забиты, никто вас не принимает. Кто же виноват, что вас такая орда?
    Вот именно, кто виноват?
    Понятно, что когда после месяца ожидания нас наконец вызвали на этап, мы были рады. "Хоть гирше, та иньже!” — говорили наши украинки, и мы все были с ними согласны.
    Но когда в ранних сумерках январского дня нас повезли куда-то далеко по путям, к стоящему в тупике составу и втолкнули в теплушку, стало страшно по-настоящему. Мороз стоял не менее 30 градусов. Было часов пять вечера, уже темнело. Когда я вслед за другими женщинами вскарабкалась в теплушку по приставной лестнице, мне показалось, что не видно ни зги. Теплушка была ледяная. Освоившись, мы заметили многочисленные щели, сквозь которые серел зимний вечер. В теплушке стояла печурка, но не было ни дров, ни спичек. Двойные нары покрыты слоем льда. Я была одета тепло, да ещё родные передали мне ватное одеяло. Все, у кого были тёплые вещи, стали развязывать свои узлы и кутаться кто во что. Рядом с собой я заметила молодую девушку, на которую обратила внимание ещё в грузовике, когда нас перевозили из тюрьмы к поезду.
    У неё было милое, смелое лицо. Лет на вид ей было 23-24. Одета она была в летнее ситцевое платье и казенную телогрейку. На ногах штопаные-перештопанные чулки и тюремные бутсы. Я её позвала к себе под ватное одеяло, и мы познакомились. Её звали Оля Косенко. Она прижалась ко мне, никак не могла согреться.
    — Оля, почему вы так одеты, почему без вещей?
    — Собака-следователь за мою дерзость не разрешил мне передач, вот я и осталась в чём была летом, когда меня арестовали. Дали на дорогу телогрейку да бутсы, вот и всё.
    Просидели мы в этой ледяной и тёмной теплушке несколько часов. Наконец послышалось какое-то движение, заходили по крышам, в соседних теплушках залязгали засовы. Отворилась и у нас дверь, вошли охранники и монтёр, провели электрическую лампочку. Потом бросили нам охапку дров и спички, ушли и задвинули засов. Дров было мало, когда дадут ещё, мы не знали, но всё-таки разожгли печурку и немного согрелись. казалось, что в темноте уже были заняты лучшие места над печкой. Там поселилась группа латышек, которые не говорили с нами, дав нам понять, что по-русски не понимают. (Потом оказалось, что по-русски они говорят, но они так были злы на русских, что даже с нами не хотели говорить). Были в теплушке мать с дочерью, западные украинки. Они попали в тюрьму за сына и брата, бандеровца, который ушёл в леса, а к матери ходил за хлебом. Мать всё говорила:
    — Ну как же я ему не дам, ну к вам бы сын голодный пришёл, неужто не дали бы поесть?
    Она была очень больна, да, видно, ещё простудилась в этой ледяной теплушке и сильно кашляла. С нами была ещё одна заключённая, старая опытная медсестра. Она считала, что у старухи воспаление лёгких, и всё просила конвой вызвать врача, но так и не допросилась. У этой медсестры, Веры Самойловны Локерман, было интересное прошлое. Её братья до революции были видными меньшевиками. Один как будто даже членом ЦК меньшевиков. В молодости Вера Самойловна тоже участвовала в работе братьев и в 1905 году была арестована с оружием в руках на краснопресненской баррикаде.
    По молодости (ей в 1905 году было пятнадцать лет) она отделалась только ссылкой в Сибирь. Сейчас это была тучная, больная шестидесятилетняя женщина, которая политикой совсем не занималась. Но, на свою беду, она имела прекрасную комнату в трёхкомнатной квартире. Две другие комнаты занимал работник МГБ, которому очень нравилось жить в отдельной квартире. Ничего не было легче, чем посадить соседку и занять её комнату, что и было сделано.
    В обвинительном заключении Веры Самойловны было написано: "3анималась антисоветской деятельностью с 1905 года”.
    Ехали до Караганды мы шестнадцать дней. Сначала отчаянно мёрзли, а потом на каком-то полустанке наш эшелон стоял рядом с составом с углём. Вдруг наш конвоир, украинец, который иногда перекидывался по-украински парой слов с Ольгой Косенко, старостой нашего вагона, открыл дверь, дал Оле ведро и скомандовал:
    — Набирай угля, сколько успеешь.
    Оля соскочила и успела набрать десятка два вёдер угля.
    Потом дверь закрылась, но мы ожили. Мы заметили, что из некоторых других вагонов тоже набирали уголь.
    Я вспомнила: Лев Толстой писал, что русские законы можно переносить только потому, что их все нарушают, если бы их не нарушали, жить было бы просто невыносимо.
    Если бы мы не украли с благословения конвоира уголь, вряд ли доехали бы до места назначения живые с нормой топлива по охапке дров в день.
    Я устроила постель вместе с Олей, и мы, прижавшись друг к другу, по целым дням разговаривали.
    Срок у Оли был страшный: двадцать лет. Его, по словам Оли, "всунул” ей следователь, которого бесило её бесстрашие, нежелание подчиняться, её споры и резкие, иногда грубые слова.
    Очень ей не повезло на следствии. Она была арестована в 1947 году с группой студентов-филологов Киевского университета.
    Следователю не давали спать лавры энкавэдэшников 1937 года, и он придумал версию о грандиозном террористическом заговоре с целью отторжения Украины от СССР. Оля показалась ему подходящей фигурой для дачи нужных показаний. Он фабриковал и заставлял её подписывать чудовищные протоколы, обвинять десятки её товарищей.
    Придумана была даже связь с гестапо, якобы завербовавшим во время войны целую группу украинской молодёжи. (Между прочим, во время войны пятнадцатилетняя Оля вела себя героически: чтобы не попасть в Германию, она заразила себя трахомой, зная, что немцы таких больных не увозят).
    Рассчитывая, что угрозами, побоями, карцерами, семисуточными допросами на "конвейере”, посулами отпустить на волю и лишениями передач ему удастся сломить эту тоненькую двадцатитрёхлетнюю девушку, следователь ошибся. Он не добился от неё ничего и, взбешённый, обещал:
    — Я тебе всуну двадцать лет строгого режима.
    Это он и выполнил, прибавив ещё одно — однажды, уже после приговора, он вызвал её и спросил:
    — Ну как, поплакала за своё упрямство? — и в ответ на Олины слова "Не плакала и не собираюсь” он расхохотался и добавил: — Ну давай спорить, что заплачешь! Твой женишок арестован, и я попросил дать его для следствия мне.
    Тут он победил. Оле сделалось дурно. Жених её, односельчанин, даже не знакомый ни с кем из обвиняемых, приехал в Киев для того, чтобы ходить в тюрьму с передачами, справляться об Оле — одним словом, на свою беду, заявил о своём существовании.
    Во время этого тяжелейшего следствия, длившегося восемь месяцев, единственной удачей, облегчавшей Олино существование, была соседка по камере, пожилая женщина по имени Мария Герцевна, обогревшая Олю, поддерживавшая её, относившаяся к ней по-матерински. Эту Марию Герцевну Оля часто вспоминала и говорила мне:
    — Всё-таки мне везёт, то около неё я согрелась душой, а теперь вас встретила.
    Бедная девочка, у неё ещё поворачивался язык на слово "везёт”!
    ... На шестнадцатый день этапа вошёл охранник, назвал несколько фамилий и сказал:
    — Собрать вещи, через два часа подъезжаем.
    Нас, счастливцев, ехавших в ссылку, было всего человек пять. Остальные, с огромными сроками, от десяти до двадцати лет, ехали в Новорудню, на прииски, в лагеря с тяжелейшим режимом. Мы начали собирать вещи. Оля смотрела на меня глазами, полными слёз.
    — Опять я одна!
    ... Поезд наш подошёл к станции. Я встала. Оля бросилась ко мне на шею, вся в слезах.
    ... Я никогда не встречала больше Олю. Говорили, что она умерла в Новорудне. Если это неправда и строки эти попадутся тебе на глаза, отзовись, Оля! Я часто вспоминаю тебя с болью и печалью. Ведь перед тобой лежали годы тяжёлых мук. Дай Бог, если к 1954 или 1956 году ты была ещё жива.
    Отзовись, Оля!
    В  ссылке

    Со ссылкой мне повезло: я попала в Караганду, где можно было найти работу и где было много интеллигенции из ссыльных. Попала в Караганду и Валя Герлин, которую я полюбила в Бутырской тюрьме. В Караганде Валя вскоре вышла замуж за Юру Айхенвальда, тоже ссыльного, так что у меня сразу появились друзья.
    Встал вопрос об устройстве на работу. Искать работу по специальности (экономистом) я ни за что не хотела при одной мысли, что нужно заполнять анкеты, хлопотать, чтобы меня приняли с моей судимостью...
    Я решила пойти на работу в пошивочное ателье, где на конвейере шили телогрейки. Для этой работы моей квалификации хватало, ведь всё же я дочь портных. Туда свободно принимали ссыльных...
    Работали две бригады по сорок четыре человека. Было два бригадира, два механика-наладчика машин, два сторожа, две уборщицы. Но почему-то один склад, и два бригадира вечно спорили, не было никакого порядка. Каждый месяц после снятия остатков один из бригадиров платил за недостачу и уверял, что второй переложил несколько штук его телогреек к себе.
    Работали мы в две смены. Ночная начиналась в пять часов вечера и кончалась в час ночи. В это время ходить в Караганде было опасно — раздевали и даже хуже. Поэтому мы оставались ночевать на столах в цеху. Всю ночь девчата шептались, целовались с парнями.
    Совершенно удивительно шла работа. Каждая бригада обязана была сделать в день 125 телогреек. Это очень мало для сорока четырёх человек, но мы план почти никогда не выполняли, так как конвейер шёл чрезвычайно неравномерно, почти каждый час были простои то на одной, то на другой операции. Я сидела на вшивке рукавов, но то не хватало рукавов, то самих телогреек. Часто оказывалось, что нет ниток или пуговиц. Зарплата была мизерная — 200-300 рублей старыми деньгами, причём одинаковая и на сложных операциях (вшивка рукавов, карманов), и на пришивке пуговиц, чистке телогреек веником и т. п. Но девушки не унывали. Во время простоев они спали на куче деталей (после бессонной ночи) или вышивали и вязали.
    Я занималась тем, что подсчитывала простои и раздумывала, как бы их избежать. Я разговаривала с лучшими работницами, спрашивала их, сколько они могли бы сделать, если бы не было простоев, если бы их машины не портились так часто, а механика в это время нигде нельзя найти. Мне всё больше и больше хотелось наладить работу...
    (…) Как только у меня определилось место ссылки, Николай бросил работу, друзей, как-то налаженную жизнь и приехал ко мне в Караганду. Это стало, конечно, главным событием в моей ссыльной жизни. Мы сняли комнату с кухней, Николай поступил на работу. Вновь у меня была семья, можно было жить спокойно, без страха проверки паспортов, отдохнуть от нелегального существования.
    Летом на каникулы к нам приезжали мои дети. Дочь подружилась с Николаем, восхищалась его мужеством, бесстрашием, по-моему, тянулась к нему, как тянутся к отцу. У нас в Караганде образовалась своя компания — Валя и Юра Айхенвальды, Алик Вольпин (Есенин), несколько друзей по работе, тоже ссыльные. Мы часто ходили в гости, приходили и к нам. Короче, если не считать унизительных процедур отметок в МГБ, была нормальная человеческая жизнь.
    Категория: История без купюр | Добавил: Людмила (22.10.2011)
    Просмотров: 614 | Теги: Ольга Адамова-Слиозберг | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz