Среда, 13.12.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 246
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    В. Василенко. Шесть новелл

    № 3 2010

    Вера ВАСИЛЕНКО
    Шесть новелл

    родилась в Курганской области 22 декабря 1957 года. После окончания в 1976
    году Кустанайского медицинского училища приехала по распределению в
    город Рудный. По 1980 год служила в органах милиции санитарным инспек-
    тором, затем работала в различных медицинских учреждениях
    города. С 1995 г. трудится в управлении горного железнодорожного транс-
    порта Соколовско-Сарбайского горно-обогатительного комбината.
    Лауреат премии московской ассоциации "Искусство народов мира”,
    областного литературного конкурса (2006) и городского (2007), печата-
    лась в коллективных сборниках "Просветление  души” (1994), "Пьеса экс-
    промтов” (1996), "Объяс-ение в любви” (1998), "Новый день” (2006),
    в журнале "Простор”. Давний автор "Нивы”.

    («Всё тот же дождь...»
    Поезд шёл не спеша, казалось, вечность. Время всегда тянется медлен-
    но, когда нервы напряжены, и волнение не даёт покоя перед предстоящей
    важной встречей. Утренний туман рассеялся, и первые блики солнца загля-
    нули в купе вагона. Лейла прильнула к окну. Мимо проплывали бескрайние
    просторы, усыпанные полевыми цветами — жёлтая полевая кашка, синие
    васильки, белые ромашки — чего здесь только не было. Вдали замаячили
    берёзовые колки, и вот уже через несколько минут разноцветное полевое по-
    крывало сменили берёзово-осиновые леса, меж которыми на дальнем плане
    мелькали маленькие, Богом забытые деревушки. Россия!
    От переизбытка чувств Лейла не знала, что предпринять. Нашарив в
    сумке коробочку с таблетками "биодобавки”, она начала судорожно же-
    вать, не запивая. В один миг вспомнилось всё детство в самых ярких кар-
    тинках. Огороды-кормильцы и этот плетень бесконечный, какой бывает
    только в России, по плетню навешены крынки из-под молока, с утра до
    ночи мычание коров, блеяние овец, крик петухов да бабкино ворчание:
    "язви вас, окаянные”... Как всё это далеко и как близко, всегда внутри,
    никуда и никогда не исчезает.
    — Чавой-то ты, дочка, одне таблетки жуёшь? — закопошилась бабуля
    в углу напротив, — который уж час за тобой наблюдаю, разве ж так можна,
    али как? Ничаво не ешь, жуёшь одне таблетки.
    — Это не таблетки, это биодобавки, бабуля. Болею я сильно. Онколо-
    гическое заболевание кишечника, операцию недавно перенесла.
    — Куды ж ты едешь, така больна?
    — На родину. Брат у меня родной есть, Саша, в Крыму живёт. И вот, пред-
    ставьте, через год после смерти нашей мамы заболели мы оба одинаковой
    болезнью. Перенесли операцию почти в одно время и, немного оклемавшись,
    твои родители поступили, что утаили от вас. Грех какой!
    — Мы их не осуждаем. Время такое было, советское. Учителя школь-
    ные, понимаете... Никакой аморалки, никакой религии и так далее...
    — Да уж... Таперича не те времена-то...
    На перроне маленькой сибирской станции Лейлу встречал Саша,
    приехавший накануне. Постаревший, ссутулившийся, но с огоньком в гла-
    зах и с каким-то молодецким задором. Всю дорогу на пути к тёткиному
    дому он то и дело подбадривал сестру:
    — Ты, Лейка, не кисни, всё хорошо. Вот видишь, я — не болею. Я не
    болею! У меня ничего не болит! Я радуюсь жизни, и плевать я хотел на
    всякие там болячки!
    Тётка Глафира, восьмидесятилетняя старушка, порхала по избе, не
    зная своего возраста:
    — Самогон от, по рюмашечке-то с дороги, а то как же... Самогон, он в
    кажной избе, почитай, а то и не хозяева, значит. Первое дело! Да щи с
    пирогами какими. А пироги-то завсегда, без них никак, да простоквашки,
    али кваску холодного?
    Хлопотала старая Глафира допоздна, всё стараясь угодить дорогим гос-
    тям. Такие они — русские женщины. Мужей уж с полвека на свете нет, а рус-
    ская женщина всё вытянет. Огороды, скотина, заготовки на долгую сибир-
    скую зиму, баня — это святое. После бани — холодный квас с калачом и долгие
    разговоры до полуночи. Как завтра к Мише-то идти? Пойдут ли ноги-то?
    — В другурядь те сказываю, с петухов-то по гостям не шастают. Вот
    зачнётся день малость, после завтрака и отправимся, — выговаривала
    Глафира своей племяннице, — погодь маяться-то, куды так-ту...
    Дом Михаила стоял на краю деревни. Старый деревянный дом, уто-
    нувший в зелени, за домом огород, обнесённый плетнём, во дворе злая
    собака — как у всех в деревне. Маленькая полная женщина, вышедшая
    встречать непрошеных гостей, по всему видно — не слишком была рада.
    Большая печь и деревянные лавки — непременный атрибут каждой рус-
    ской избы. Михаил сидел на лавке, опершись на трость, и с умилением
    смотрел на своих родных. Ему не нужно было ничего объяснять. Он всё знал.
    С самого детства с горькой завистью и обидой в душе тайком наблюдал он
    за сестрой и братом, как росли они в полной достатка семье, как уехали
    потом из деревни в город и оба получили высшее образование. А он, сиро-
    та-безотцовщина, так и остался кузнецом в местной кузнице, где оставил
    всё своё здоровье, и сейчас, в пятьдесят с небольшим, выглядел на все семь-
    десят. Но всё прошло. Давние детские обиды забыты и только в глазах —
    тоска и почти потухший свет. Надо ли было объясняться? За самоваром
    все молчали, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами.
    Наконец Лейла решила задать бестактный вопрос:
    — Что же ты, Миша, как будто болеешь сильно? И не рад нам, погово-
    ри хоть...
    — Где уж мне до радости-то, вишь ли... После операции я, онкология
    кишечника, вишь как...
    Сахар ли, соль ли положила в чай Лейла, попрощались ли, нет ли —
    всё кругом пошло. Помнит только, как за Сашей бежала по деревне и как
    Саша на всю деревню кричал, что не простит своим покойным родителям
    никогда этой подлости.
    Вечером, когда всё затихло, слушали у тётки Глафиры старые плас-
    тинки. Шум дождя за окном сливался с голосом Майи Кристалинской, и
    долго ещё звучало в голове Лейлы:
    "А за окном, то дождь, то снег
    И спать пора, но никак не уснуть...
    Всё тот же дождь, всё тот же снег,
    И лишь тебя не хватает чуть0чуть...”.
    "Мы будем рисовать…”
    Природа не наделила Ингу яркой, броской внешностью. Пожалуй,
    напротив, она была даже некрасива, и с детства ей то и дело приходилось
    слышать от своих сверстников: "Уродина, цыганка, малявка”. Но это нис-
    колько не мешало ей быть талантливой. Она не стала большим художни-
    ком, но рисовать — главное дело её жизни. Инга любила графику. Этот
    маленький шахтёрский городок, где она родилась и выросла, был ей очень
    дорог. Казалось бы — скудная растительность, небогатый ландшафт, но
    любимые с детства улочки, аллеи и парки прижились в Ингиной графике,
    её картины имели успех и пользовались спросом. Телефон в её маленькой
    квартирке трещал с утра до вечера, напоминая ей о том, что её творчество
    востребовано, а на очередной вопрос какой-нибудь раскудахтавшейся зна-
    комой: "Как дела в личной жизни?” — ей всегда приходилось отвечать ко-
    ротко, одним словом: "Никак”. Нет, не сказать, чтоб мужчин в её жизни
    совсем не было, иногда они появлялись, спонтанно, и так же куда-то исче-
    зали, в небытие как будто, но Инга их всех помнила. Так, отчаявшись од-
    нажды, когда ей было уже за тридцать, родила Инга дочку, чудную девоч-
    ку Светлану — Свет в окошке. Девочка, едва научившись держать в руках
    карандаш, тоже стала рисовать, сначала на стенах, на мебели, где при-
    дётся, и Инге стоило немалых усилий и упорства научить дочку проявлять
    свои творческие способности на бумаге. И теперь, когда дочка подросла,
    долгими вечерами, в полном молчании, едва обмениваясь незначитель-
    ными фразами, они обе рисовали. Когда была возможность, выбирались
    на пленэр. "Осиное гнездо” — неофициальное название небольшого уют-
    ного микрорайончика из коттеджей у берега Тобола — было их излюбленным
    местечком. Здесь царил какой-то неповторимый дворянский дух, атмос-
    фера Серебряного века, поселившаяся тут вместе с первостроителями,
    приехавшими сюда в далёких пятидесятых.
    — А сегодня у нас будет гость, и ты, пожалуйста, ложись пораньше
    спать, потому что тебе он будет неинтересен.
    — А тебе интересен, да, мамочка? Хитрая ты.
    — Мне, может быть, тоже неинтересен, но он так напрашивался, что
    я не смогла ему отказать. Такой напористый, навороченный, крутой, од-
    ним словом. У него машина, но это неважно...
    Инга видела, что этот "шут” совсем не для неё, но поддалась неотра-
    зимому обаянию, отдав на волю случая своё коронованное одиночество.
    Он оказался тактичным, появился точно вовремя, осветив ровным рядом
    золотых зубов соблазнительную улыбку:
    — Привет!
    — Сидел.
    — Кто сидел?
    — Ты сидел, не я же. В тюрьме сидел, говорю. Ну да Бог с тобой...
    Проходи.
    Опешил.
    — Ну сидел. Так это было давно, пятнадцать лет уж, по глупости. Па-
    цаном был, машину угнал...
    — Чай, кофе?
    — Всё равно.
    Инга медленно расставляла чашки. Вазочка с конфетами, варенье.
    Что ещё? Пришёл с пустыми руками. Не знает правил хорошего тона.
    Он обхватил её за талию сильными руками и прижал к себе.
    — Ты что, сумасшедший? Садись, будем чай пить.
    — В принципе... — он жевал конфеты, прихлёбывая горячий чай, —
    удивляюсь я вам, одиночкам. Можно подумать, что вы — ангелы небес-
    ные, и вам никогда ничего не хочется.
    — С такими, как ты — не хочется.
    — А с какими? В принципе...
    — С благородными.
    — Ха-ха-ха, — откинулся на спинку стула, широко расставив ноги, —
    с благородными... В принципе... А где они, благородные-то? А? Что-то я не
    вижу здесь благородных...
    — Послушайте, Саша, а неплохо было бы нам с вами открыть сейчас
    бутылочку шампанского, а? Как вы на это смотрите?
    — Давай!
    — Но у меня нет, а вы могли бы быстренько смотаться в какой-нибудь
    ночной киоск. Вам ведь нетрудно, Вы на машине.
    — Ладно, я мигом. Только ты смотри, не обмани. Откроешь мне
    потом?
    — Открою.
    Он развернул последнюю конфету, закинул её в рот и побежал, бро-
    сая на ходу:
    — Смотри, я быстро.
    Инга закрылась на все замки, выключила свет и легла спать.
    — Мама, ну как твой новый знакомый? — задала дочка утром с вече-
    ра заготовленный вопрос.
    — Никак. Я крепко заснула. Кажется, кто-то звонил и стучал, но мне
    не хотелось вставать. К тому же, знаешь, благородных людей так мало,
    кругом одни хамы...
    — А дядя Вова не хам. Помнишь, который приходил к тебе на день
    рожденья с тётей Люсей и тётей Ольгой. Мне кажется, он из благородных.
    Пригласи его как-нибудь.
    — Хорошо. Я подумаю.
    Дядя Вова. Да, он холост, закоренелый холостяк, из благородных...
    Может быть... Месяца через два после случившегося разговора дядя Вова
    сам опустился на сидение в пыльном городском автобусе рядом с Ингой,
    уставшей после жаркого рабочего дня.
    — Ой, ты меня напугал. Привет.
    — Привет. А я смотрю — спишь, и не замечаешь никого.
    — Устала.
    — Я тоже. Жаркий был день. Ты всё одна?
    — Да. И ты всё один?
    — Да.
    — Моя дочь приглашает тебя в гости. И я тоже. Приходи.
    — Хорошо. Спасибо. Вечером, если не возражаешь?
    — Хорошо. Вечером. Завтра.
    — Но завтра я тоже работаю.
    — Ничего. Приходи после работы.
    По пути домой Инга размышляла: "Ничего, успеет после работы себя в
    порядок привести, ещё и в магазин успеет. Этот не пойдёт в грязной ру-
    башке и с пустыми руками. Мне давно нужно было его пригласить”.
    Он робко постучал и, войдя, долго стоял у двери, переминаясь с ноги
    на ногу.
    — Я прямо с работы, ничего не успел.
    — Да ладно тебе, проходи.
    Инга мельком взглянула на него. В грязной рабочей одежде, небри-
    тый, он походил сейчас на общипанного гуся.
    — Ужинать будешь?
    — Вообще-то я ничего не ел...
    Инга выложила на стол остатки еды, предназначавшейся на утро.
    Он с жадностью проглотил сардельки ("дочкины” — подумала Инга) и по-
    просил чаю. Оставшиеся в вазочке конфеты дядя Вова неторопливо съел в
    течение вечера с несколькими чашками чая.
    — Ну что же, спасибо. Всё было очень вкусно, — поблагодарил дядя
    Вова, откашлявшись. — Уже поздно. Мне пора...
    — А чтоб вам всем пусто было! — выругалась Инга, захлопнув дверь за
    дядей Вовой. — Доча, завтра едем рисовать в карьер!
    — Мама, ты что?
    — А что? Ты там не была никогда. Карьер — великолепное зрелище! Я, когда
    впервые туда попала, думала — Космос! Так дух захватывает. Наши художники,
    кстати, любят рисовать панорамы карьера. Чем мы с тобой хуже их?
    После вечерней молитвы Инга долго не могла заснуть, вспоминая своего
    "единственного”, придуманного ею раз и навсегда, нафантазированного, хотя
    существовал он на самом деле. Он появлялся у Инги два-три раза в году, га-
    лантный сверх всякой меры, не мужчина, а мечта каждой женщины, а уж
    Инге с её внешностью, и этой "мечты” было слишком много. А совсем недавно
    местная телекомпания "ТВС” стала крутить ролик о жизни фабричного
    комплекса. Маленький клип в сопровождении старой доброй песни: "... и здесь
    на этом перекрёстке с любовью встретились своей...” сводил Ингу с ума. Ведь
    именно на этом "фабричном” перекрёстке встретились они много лет назад с
    Петром Николаевичем. Пётр был трудолюбив, работал практически без вы-
    ходных, Инга в трудолюбии ему не уступала. Они заметили друг друга. Она
    знала, что он никогда не женится на ней, и часто, в минуты отчаяния и
    полного одиночества, ей хотелось покончить с этим непременно и начать
    другую жизнь. Но какую другую? И с кем? Вопросы эти всякий раз заводили
    её в неразрешимый тупик, и не видя никакого выхода, она брала непроиз-
    вольно бумагу и карандаш и начинала рисовать.
    В один из летних воскресных дней в маленькой уютной квартирке
    зазвонил телефон и вкрадчивый мужской голос, впрочем, довольно при-
    ятный, произнёс в трубку:
    — Это Инга?
    — Да. Простите, я вас не узнаю.
    — Отгадайте с трёх раз!
    — М...м...м...
    — Ну!
    — Сергей...
    — Угадали! Быстренько говорите мне свой адрес, я иду к вам в гости!
    — Не суетиться! — скомандовала себе Инга, — только чай! Дочка, ста-
    вим чайник, сейчас придут конфеты.
    — Это ещё кто?
    — Это Сергей, фанат, поклонник моего творчества. Не забуду, как он
    приходил к нам в салон художников. Завалил весь стол дорогими конфе-
    тами и фруктами. Фанат!
    — Мама, — скривила дочка хитрую улыбку, — ну, конечно, ты же там
    была не одна...
    — Сплюнь! Говорю тебе — фанат. Добрейшей души человек. Сама уви-
    дишь. Хотя, конечно, он из обывателей. А я наперёд знаю, что думает и что
    говорит обыватель. Все обыватели думают и говорят одинаково. Они наверня-
    ка думают, что вернисажи моих картин, что устраивают мне крупные изда-
    ния и столичные салоны — дело рук Петра Николаевича, ведь он занимает
    высокий пост, а уж деньгами непременно обеспечил на всю оставшуюся жизнь.
    А за гонорары, получаемые мною от этих вернисажей, я давно приобрела себе
    виллу где-нибудь на Канарских островах. Так думает обыватель, и он, разуме-
    ется, прав, потому что истинной правды он не знает и не узнает никогда.
    Раздался звонок в дверь, и высокий, стройный, атлетического сложе-
    ния красивый молодой человек появился на пороге.
    — Я пришёл!
    В руках его болталась джинсовая куртка, он бросил её с размаху на
    вешалку в прихожей, ловко скинул белые туфли и , ослепляя комнату бе-
    зупречно белыми носками, франтом прошёлся по мягкому ковру.
    — А ты неплохо живёшь! — придирчиво осмотрелся.
    — Да ну, что ты, Серёжа, всё старое. Я нищая. Денег едва хватает
    только на продукты.
    — Ладно, рассказывай! Я знаю, у тебя есть богатенький спонсор. Мож-
    но подумать, он тебе денег не даёт...
    Подавив в себе зародыш злобы, Инга опустила глаза и прошла на кух-
    ню. Сергей последовал за ней.
    — Садись, — как можно мягче предложила ему Инга, — будем лепить
    пельмени.
    — Я не умею!
    — Научишься. Сначала вымой руки.
    Он делал всё лихо. Кружочки теста только отлетали из-под его рук.
    Так же лихо он задавал вопросы.
    — Так на что ты копишь деньги? — спросил скороговоркой и как бы
    между прочим.
    — Они не копятся.
    — Ну сколько у тебя сейчас есть денег?
    — Очень мало.
    — И куда они пойдут?
    — На продукты.
    — Да... А ты дурочка, что не берёшь денег с Петра... как его?
    — Перестань. У нас не такие отношения. Там, где начинаются день-
    ги, заканчивается дружба.
    — Но у тебя дочь, и ты должна думать о ней.
    — Нам хватает, а бытовухи мне не нужно.
    — Ну как тебе хватает? Говорю, ты просто дурочка! Бери с него деньги,
    и все дела!
    — Не могу. Я люблю его. Я тогда просто перестану себя уважать.
    — А для меня главное — деньги! И чего мне больше всего на свете надо
    сейчас, так это денег.
    Инга уставилась на него в упор.
    — Так ты за деньгами ко мне пришёл?
    — Нет-нет! Ты что? Чтоб я к тебе за деньгами? Я просто в гости зашёл.
    Дай, думаю, зайду в гости. Кстати, скоро юбилей города, твой Пётр, как
    там его... мог бы замолвить за тебя словечко, и у тебя была бы неплохая
    распродажа...
    — Знаешь, шёл бы ты...
    Инга не могла больше сдерживаться. Повернувшись спиной к Сер-
    гею, она наклонилась над мойкой и, смахивая слезинки, стала мыть по-
    суду. Говорить ей больше не хотелось.
    — Да я пойду, пойду. Тем более что мне сегодня ехать на турбазу и
    надо ещё собраться.
    Он расшаркался, вежливо попрощался, понимая, что хватил лишне-
    го, и всё так же лихо бросился вниз по лестнице.
    Инга без сил опустилась на тумбочку в прихожей, ссутулившись, све-
    сив руки на колени, маленькая, беспомощная, в полном оцепенении сиде-
    ла она так, пока из комнаты не появилась дочка.
    — Мама, я всё время слушала этого дядю Серёжу, он какой-то слиш-
    ком шустрый. Не обращай на него внимания.
    — Я про тебя совсем забыла. Чем ты занималась?
    — Я рисовала.
    — Это хорошо. Хорошо, что ты рисуешь, что мы рисуем. И если даже за
    окном будет конец света или весь мир сойдёт с ума, нам будет всё равно.
    Мы будем рисовать.

    Женщины
    Анна Ивановна Легкодухова, женщина преклонного возраста, но не
    уставшая от жизни, много лет работает психологом. Трудная это работа —
    с людскими душами говорить, но Анна Ивановна свою работу любит, хоть
    и жалуется иногда подругам на надоедливых клиентов, не желающих
    ничего понимать. К этой категории Анна Ивановна отнесла всех женщин,
    независимо от возраста.
    — Послушай, Мария, — попросила она свою лучшую подругу, — вот
    ты со мной всё споришь относительно женского превосходства, эмансипа-
    ции, матриархата, свободомыслия, раскрепощённости, независимости и
    прочей ерунды, а приходи-ка ко мне сегодня на приём, посиди со мной и
    ты увидишь, как весь этот набор неосуществлённых иллюзий лопнет у
    тебя на глазах, как мыльный пузырь.
    Мария как раз была женщиной свободной во всех отношениях. Прекрас-
    ная спортсменка, несмотря на свои сорок с хвостиком, с успехом одолевала
    длинные марафоны; маленькая, хрупкая, миловидная, но, как ни странно
    — одинокая, она проявляла интерес ко всему сверхъестественному и с Анной
    Ивановной у них давно завязалась крепкая дружба. Мария не раздумывая
    согласилась и через несколько минут уже сидела в кабинете подруги.
    — Не волнуйся, будут одни бабы, это я тебе точно обещаю. Мужики
    сюда практически не ходят.
    В кабинет психолога вошла крупная женщина. Формы её тела на пер-
    вый взгляд трудно было определить. Огромное безо всяких изысков платье
    не первой свежести, потное от долгой ходьбы, безо всякой косметики лицо,
    просто зачёсанные назад волосы, стоптанная безразмерная обувь вызы-
    вали недоумение относительно наличия мужчины в жизни такой жен-
    щины. А он был безупречен на фотографиях, выложенных ею на стол.
    — Вот! Это мой муж! — хлопнула женщина огромной неухоженной
    рукой по фотографиям.
    — Чего же вы хотите? — спросила недоуменно Анна Ивановна.
    — А я его первая жена! — кричала женщина, — первая жена — есть
    первая жена! Пусть он спит со мной! Сделайте так, чтоб он спал со мной!
    — Извините, — Анна Ивановна сглотнула слюну от неожиданности,
    понимая, что разговор будет очень трудным, — извините, но я не ведьма,
    не колдунья, я всего лишь психолог. Как вы себе можете представить, что-
    бы я это сделала?
    — А мне всё равно! Я вам плачу деньги и пусть он спит со мной! Он на
    мне целоваться научился! Я не виновата, что нарожала ему детей и стала
    такой безобразной. Я знаю, он нашёл какую-то, хоть и спит на холостяц-
    кой кровати с одним матрацем в общежитии, даже не взял ничего, а я ему
    ничего и не дам! Машина в гараже пусть лучше заржавеет, мы её вместе
    зарабатывали, вещи его я все попрятала, пусть дома живёт, пусть со мной
    спит, а иначе ничего не получит!
    — Да вы успокойтесь, — Анна Ивановна смотрела в выцветшие, но
    горящие гневом глаза клиентки, — отдайте ему всё, зачем вам?
    — Нет, пусть он со мной спит, а я ему просто так ничего не отдам!
    — Да ведь он, наверное, уже не любит вас, как же он будет с вами
    спать без любви? Есть, к счастью, такие люди, их немного, но они есть, что
    не могут без любви делить с кем-то свою постель, вы меня понимаете?
    — О чём вы говорите? Какая любовь? У нас дети! Любил ведь, куда всё
    девалось-то? Я ему жить спокойно не дам, он у меня не получит ничего,
    если не вернётся!
    — Ничего не вернуть, не цепляйтесь за прошлое. Отдайте ему всё, про-
    явите благородство, наконец. Знаете, есть такая хорошая поговорка: "Хо-
    чешь удержать — отпусти”.
    — Я вас не понимаю, — грузная женщина поднялась, чтобы ухо-
    дить, — я плачу вам деньги, а вы говорите мне какую-то чушь! Если он не
    вернётся по-хорошему, я не дам ему жить спокойно на этом свете!
    Женщина громко хлопнула дверью и что-то ворчала ещё, шаркая баш-
    маками по коридору. Мария сидела в уголке тихо, как мышка, и иронично
    улыбалась:
    — Это зрелище стоит того, чтобы здесь посидеть.
    — Посиди, посиди, это полезно.
    Вошли две женщины пенсионного возраста.
    — Извините, мы подруги, можно нам вместе?
    — Да, пожалуйста.
    — А мы хотим замуж...
    Кривые, смущённые улыбки на старческих лицах... Та, что пошустрее,
    подсела поближе к спасительнице женских душ и стала быстро тараторить:
    — У меня вот есть сожитель, на тридцать лет, правда, моложе меня, из
    тюрьмы только освободился... А у меня машина, квартира, всё, понимае-
    те, есть, мне от него ничего не надо, только чтоб любил меня и женился,
    как положено. Так вот я и пришла к вам посоветоваться, выходить ли мне
    за него замуж, всё-таки возраст уже, да как бы не обманул, а он говорит,
    что любит меня... И доверенность на вождение машины я ему уже написа-
    ла, и всё у нас как бы хорошо, — женщина хватила воздуха, — а вот у Сте-
    паниды никого нет, может, ей изменить чего-то надо в себе, неохота ведь
    одной на старости лет оставаться...
    — А сколько лет вашей Степаниде?
    — Шестьдесят пять... Но это неважно... Замуж-то всё равно хочется. А
    вы бы только посоветовали, как поступить-то?
    Анна Ивановна тяжело вздохнула и посмотрела на Марию:
    — А вот моей подруге Марии всего сорок, она прекрасно выглядит,
    занимается спортом, живёт в своё удовольствие и ей совсем не хочется ни
    в какой замуж...
    — А как же, если любовь-то?
    Пожилая женщина смотрела на психолога не понимая, как можно не
    хотеть замуж.
    — Да ведь он же обберёт вас до нитки, сожитель ваш, неужели вы не
    понимаете, что и ваша жизнь может быть под угрозой? Как вы, женщина с
    жизненным опытом, не понимаете, что разница в тридцать лет не сулит
    лично для вас ничего хорошего?
    — Так, говорит же, что любит... — женщина потупилась, уставясь в
    пол, как маленький ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку, — а
    как же Степанида?
    — А Степанида пусть на дачу ездит, может, там и встретит какого
    дачника...
    — Ездила! Ездила!
    Женщина по имени Степанида оживилась и заёрзала на стуле.
    — Ездила! Вот ведь как в воду смотрите! И встретила там Его! Дак он
    что же удумал! Сразу в постель тащит! А мне на что? Мы ровесники, не
    молодые уж, кака постель! Я ему говорю — вот, мол, твоя пензия и моя
    пензия, сложить кабы вместе, дак эдак хорошо бы зажили...А он меня в
    постель, ой, что же, куды же, как же ш...
    — Так чего же вы хотите, замуж или совместное предприятие какое
    наладить?
    Лицо Анны Ивановны посуровело и в воздухе нависло предгрозовое
    затишье. Старушки как-то быстро ретировались, окончательно подавлен-
    ные иронической улыбкой молчащей в углу Марии.
    — А тебе разве не хочется замуж? — пронзила Мария своим энергич-
    ным взглядом Анну Ивановну.
    — Хочется, — не раздумывая, ответила ей подруга, — только нет, видно,
    Его. Мужики сутяжные какие-то, мелочные, мелкие, каждый в своём мирке
    ограниченном живёт. Дача, огурцы, картошка, машина, жена-невидимка, в
    темноте всё равно уже не разобрать, а если ещё и карьера, то это — святое.
    Мужики-карьеристы деньги любят, власть, и всё это чтоб было, когда хоро-
    нить будут. В скорлупе живут. О душе никто не хочет думать. О вечном и с кем
    за черту перешагнуть мало кто думает, нет таких, я не встречала.
    — Да. Я, похоже, тоже, — погрустнела Мария.
    — Да ты не грусти, мы с тобой самодостаточные. Помни, что сказал
    Омар Хайям: "Ты лучше голодай, чем что попало есть...”.
    — Можно к вам?
    В кабинет заглянула молодая, красивая женщина. Уверенной поход-
    кой она раздвинула пространство, благоухая изысканным ароматом до-
    рогих духов и сверкая нескромным количеством драгоценностей.
    — Не понимаю, — кокетливо выложила она на стол фотографию муж-
    чины, — почему он не хочет на мне жениться? Чего ему не хватает? Что
    мне остаётся делать? Пошла на днях к его жене. Кинула ей в морду целую
    пачку фотографий, где всё заснято, как мы с ним отдыхали, как любили
    друг друга. Посмотри, говорю, что у нас было с ним. Он — мой. Зачем он
    тебе? Отдай его мне, у нас любовь. Короче, мы с ней подрались.
    Дама достала сигареты и, испросив разрешения, закурила.
    — Выходит, он женат? Что же вы решили семью разбить? Там, навер-
    ное, и дети?
    — Ну и что дети! А я что не человек? Все дети наши! Пусть он женится
    на мне! Или я жить никому не дам, помяните моё слово!
    — Извините, — Анна Ивановна вся напряглась, — говорю вам: я не
    колдунья! Вы поступаете некрасиво. Запомните, никогда мужчина не уй-
    дёт из семьи, если жена его не выгонит. За редким, конечно, исключени-
    ем, — вспомнила Анна Ивановна сегодняшнюю первую клиентку, — за
    редким, говорю вам, исключением. Чтобы мужик ушёл, его надо выгнать.
    Но ни одна жена на это добровольно не пойдёт. Никогда! Вы посмотрите,
    какие у нас женщины — девяносто девять процентов — держатся за своих
    мужей мёртвой прямо-таки хваткой. Она его, пьяного в стельку, затащит
    на себе на пятый и, если надо, на девятый этаж; она встанет в пять часов
    утра и приготовит ему горячий завтрак; она промолчит в сотый раз, если
    он явится домой под утро от очередной любовницы и в сотый раз она сде-
    лает вид, что ничего не происходит, и ляжет с ним спать. Что же ему оста-
    ётся? Он куражится. Ему и так хорошо. У него всегда всё хорошо. А кто
    виноват? Виноваты мы с вами — женщины.
    Дама докурила сигарету, демонстративно рассекла пространство в
    обратном направлении и, обернувшись на прощание, обронила:
    — Говорите, что хотите, а я им жить не дам!
    — Вот так, — тяжело вздохнула Анна Ивановна, — вот тебе, Мария, мат-
    риархат, эмансипация, женская красота и уродство, всё спуталось в один
    большой клубок. Я понимаю — это у меня работа такая, и что не всё так плохо,
    и что есть ещё надежда... Но, посмотри, факты. На приём не ходят мужчины.
    Они не страдают так, они не хотят "замуж”, у них всё хорошо.
    — Нет, ты неправа. Помнишь, ты мне рассказывала, был у тебя один
    мужик, целый портфель портретов своей жены притащил. Он на эти порт-
    реты сутками смотрел, а она его бросила.
    — Был. Один на сто женщин.
    — Значит, бывают исключения. И не всё так безнадёжно.
    — Но ведь это рабство! Человек приходит в этот мир свободным и сво-
    бодным должен уйти отсюда. Почему человек на таком коротком отрезке
    пути от рождения до смерти пытается к кому-то привязаться или к себе
    кого-то привязать, стать чьим-то рабом или кого-то непременно порабо-
    тить? Почему человек не хочет свободы? Человек не ценит свободу, он не
    хочет её принимать.
    Мария выбралась из своего уголка:
    — Послушай, давай закончим этот разговор дома за чашечкой кофе,
    ты ведь не будешь против, если мы зайдём ко мне и посидим ещё часок-
    другой.
    — Согласна. Только отыщем ли мы истину?
    — "Ищите и обрящете...”.
    Вечер спустился на город. Подруги шли не спеша, им было хорошо
    вместе, они понимали друг друга и можно было не говорить. Возможно,
    истина — в молчаньи.

    Фотография
    Виктору Веснину

    "Сегодня я с утра молчу, а сердце — пополам...”. Ахматовская стро-
    ка с утра точит мой размягчённый от безделья мозг. Такая тоска во всём,
    на что ни глянешь, что хочется кричать. Бездельничать я не люблю,
    безделье меня угнетает. Определённо нужно хоть чем-то себя занять.
    Принесли почту. Все местные газеты испещрены фотографиями кан-
    дидатов в депутаты. Желающих "быть во власти” так много, в основном
    это мужчины солидного возраста и положения, вот промелькнуло два-
    три женских лица, и всё — неинтересно. Все лица какие-то кислые,
    ничем особенным не отмеченные, не на ком даже взгляд остановить.
    "О! — вдруг вылетело из меня, — кто это?”. Взгляд мой задержался на
    фотографии мужчины с какой-то особой неуловимой отметиной. Он
    некрасив, но в мимике лица, в слегка отведённых назад плечах и по-
    давшейся вперёд груди, во всём облике его сквозит неприкрытая га-
    лантность великосветского повесы, человека, избалованного удачами
    судьбы, вкусившего и знающего толк в женщинах, вине и вкусной пище.
    Сексуальная энергия, плохо спрятанная в едва намеченной улыбке,
    распространялась не только на рассыпанные по лицу веснушки, но и
    на безупречный костюм. Веснушки, впрочем, только добавляли шарма
    необычным, благородным чертам его лица. Из краткой биографии под
    снимком узнаю, что он руководитель одной крупной организации. Его
    имя Клим — такое же русское, как и его веснушки. Ну что же, на этом
    всё. Что я могу? Позвонить ему и сказать, что он меня удивил, что мне
    скучно, я умираю от тоски и вообще, было бы неплохо нам познакомить-
    ся? Чушь! Откладываю в сторону газету.
    Приближался праздник города. Меня, в числе других "людей от ис-
    кусства”, пригласили в главное "питейное заведение”, где среди пригла-
    шённых будут первые руководители. Признаться, я никак не ожидала уви-
    деть там Клима. Но это случилось. Я не была к этому готова. Столик, что
    мы занимали с "людьми от искусства” (нас было человек десять), оказался
    как раз напротив его столика так, что мне было очень удобно его разгля-
    дывать. Он оказался большим и грузным, но, несмотря на это, был вели-
    колепен, а его манеры не оставляли желать лучшего. Меня он не замечал.
    Я пела романсы, развлекая публику, голос мой срывался от волнения, и
    чтобы хоть как-то успокоиться, я заставила себя выпить немного шампан-
    ского. Публика упивалась водкой, и "наши” ей нисколько не уступали.
    — Возьми города и антенны, реку не забирай, — выкрикивал изряд-
    но опьяневший поэт строчки из своих стихов.
    — Спиридон, успокойся, на нас смотрят, — пыталась я безуспешно
    успокоить поэта, — Спиридон!
    — Эх ты, Лизка! — кулаком по столу. — Дура ты, хоть и талантливая!
    Эти, — поворачивается лицом к столику напротив и тыча пальцем в их сто-
    рону, — кровь из нас пьют и в кожаных куртках ходят, а ты им — романсы!
    Спиридон отличался неординарным мышлением, с явными проблес-
    ками гениальности, что порождало в нём многочисленные пороки. Публи-
    ка, зная это, прощала ему все его выходки. И когда Спиридон снял со спин-
    ки стула кожаный пиджак Клима и перевесил его на свой стул, никто осо-
    бенно не возмутился. Спиридона увели отрезвляться на скамеечку в парк
    под окнами. Клим не танцевал. Он пил, но не пьянел. Одна немолодая
    "дама от искусства” пригласила одного из руководителей, пожилого, лы-
    сого и бесформенного, на "белый танец”, и ей было учтиво отказано. Все
    это видели, и больше уж никто не решался. Мы танцевали "своим” кругом.
    Молоденькая танцовщица, воспользовавшись паузой и свободным микро-
    фоном, вежливо попросила у "них” машину для писателя-инвалида. На-
    ступила гнетущая минута тишины, чётко разделившая публику на две
    половины. Надо было уходить. За весь вечер наши с Климом глаза даже ни
    разу не встретились, и оставаться не было уже никакого смысла. Я подня-
    лась и стала прощаться со всеми, извиняясь и оправдываясь. И вдруг Клим,
    сидевший, казалось, безучастно, решительно поднялся со своего стула и
    направился ко мне. Я замешкалась, не ожидая такого выпада от него. Мы
    оказались в центре внимания изрядно охмелевшей публики. Он обнял
    меня, слегка наклонился и прошептал над ухом: "Придёшь?”.
    Я почувствовала себя проституткой. На это потребовалось лишь одно
    мгновение и одно слово... Передо мною в один миг пронёсся в картинках
    весь этот вечер: одета — более чем скромно, все интригующие места при-
    крыты, к спиртному была равнодушна, в танцах не изощрялась, микро-
    фон, как грушу, не трясла, ни к кому не приставала и вообще держалась в
    тени, стараясь ничем не выделяться, избрав свой стул пунктом наблюде-
    ния. Моё внутреннее "эго” возмущалось, и вместо "да”, о котором я промеч-
    тала несколько месяцев, я ответила, прикинувшись "дурочкой”, полунас-
    мешливо: "Не приду...”.
    Он был обескуражен. Как и угадывалось мною по фотографии — при-
    вык только побеждать. Сухо распростились. В сумке я носила с собою это
    фото, вырезанное из газеты. На улице, оказавшись одна, я с яростью по-
    рвала и пустила его по ветру. Освободилась...
    Дождливым осенним днём мне захотелось увидеть его лицо, но фото-
    графии не было... Зачем я это сделала? Причём тут фотография? Я знала,
    где её можно было взять без труда.
    — Тань, привет! Дай мне местные газеты за этот год, пожалуйста.
    Через минуту Таня положила передо мной кипу газет:
    — На. Только они здесь не все.
    В тишине библиотеки, с невыразимым трепетом, я шелестела газе-
    тами. "Неужели не найду? Вот!”.
    — Танюша, я возьму несколько, мне нужно кое-что почитать.
    — Возьми.
    Итак, фотография снова со мной, и в часы неутолимой тоски я смотрю
    на неё, как будто именно в ней есть ответы на все вопросы. Мне нужна рабо-
    та, любая — неважно, это лучшее лекарство от меланхолии. Попрошу у него
    работу, ведь в городе работы всё равно не найти, а он что-нибудь придумает
    для меня, если я ему не безразлична. Позвоню ему завтра, пусть это будет
    всего лишь предлог для того, чтобы увидеть его, но об этом знаю только я. Это
    хороший предлог, и вполне уместный, ведь мне уже мало — просто смотреть
    на фотографию. Но прошло столько месяцев, уже зима, помнит ли он меня?
    — Клим Викентьевич?
    — Да.
    — Это Лиза. Вы меня помните?
    — Да, конечно. Разве это можно забыть?
    — И я не забыла вашего приглашения. Назначьте мне время, я приду.
    — Завтра утром, в десять! — выпалил, не раздумывая.
    В холодный зимний день я принесла ему свою любовь, и он с жаром
    принял её, безо всяких сомнений и оглядок. Он был единственным муж-
    чиной в моей жизни, кого я действительно любила.

    Белый сон
    Национальности он был неопределённой. Маленького роста, щуплень-
    кий мужичок, с бегающими, глубоко посаженными чёрного цвета глазками,
    с широкими скулами и большим ртом, из которого выглядывали гнилые зубы.
    Волосы, если они и были, спрятаны под смятую, видавшую виды шапчонку,
    подобранную, как видно, где-то на мусорной свалке, как, впрочем, и вся его
    одежда, если её вообще можно было назвать одеждой. Переминая маленьки-
    ми ножками в сшитых леской башмаках из различных рваных, потёртых,
    потрёпанных кусков кожи, взятых невесть откуда, он пострелял ещё несколько
    секунд своими юркими, бегающими глазками по всем углам сторожевой буд-
    ки и, сделав виноватое лицо, промямлил, коверкая слова:
    — Драсьти, а мозьна у вас вадицьки папить?
    — Попейте, — только и смогла вымолвить Евдокия Захаровна, смутив-
    шись неловким положением, вызванным появлением необычн
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (16.05.2010)
    Просмотров: 1098 | Теги: В. Василенко | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz