Вторник, 17.10.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    Армен ЗУРАБОВ Пять рассказов
    № 11, 2009 г.

    Армен Арамович ЗУРАБОВ —
    прозаик, драматург, режиссёр, член Союза писателей и Союза кинематографис-
    тов России, автор сборника рассказов, известной телепьесы "Лика”, романа "Тет-
    радь для домашних занятий” (в 1984 году опубликован в "Новом мире”) и снятого
    по нему на ЦТ трёхсерийного телеспектакля "Монолог Камо”, фильмов "Обвал”,
    "Рождение”, "Пять писем прощания”, "Трюк Синадо”, "Песни песней” и др.
    Закончил институт инженеров железнодорожного транспорта, заочное
    отделение Литературного института имени М. Горького и Высшие режиссёрско-
    сценарные курсы при Союзе кинематографистов. В связи со своей первой про-
    фессией инженера-мостовика работал на Кубани, Волге, Урале, в Сибири. Жи-
    вёт в Москве. В "Ниве” публиковался в № 2 за 2009 год.

    В тумане
    Это случилось уже давно, где-то недалеко от станции Кропоткино, на
    Северном Кавказе. Я шёл ночью по железнодорожным путям, был плотный
    туман, который не пробивали даже огни путевых светофоров. На станции,
    где я сошёл с московского поезда и должен был пересесть на местный, мне
    советовали подождать до первой утренней электрички, к тому же в районе
    орудовала шайка бандитов. Но мне было двадцать лет, и я был влюблён и
    ехал к той, кого любил, и ничто в мире не таило для меня опасности, а было
    вокруг только то же, что и во мне, — уверенное ожидание счастья.
    До мостопоезда (там она работала) было не больше десяти километ-
    ров, и я прошёл, вероятно, уже большую часть пути, когда донёсся гул поез-
    да и возникшее впереди мутное пятно света стало быстро расширяться,
    расплющиваться о стену тумана, и уже совсем рядом, метрах в ста, про-
    бился вдруг сквозь туман и хлынул на засверкавшие передо мной рельсы
    яркий сноп прожектора. Поезд долго проносился, оглушая грохотом, а по-
    том стало ещё темнее и тише, чем было до него, но и в мгновенной грохочу-
    щей вспышке света я успел разглядеть впереди фигуру человека, стоявше-
    го на насыпи, и невольно подумал о том, что и он, вероятно, успел увидеть
    меня и теперь будет ждать, когда я подойду.
    Я увидел его снова только уже шагах в пяти от себя — он стоял всё на
    том же месте, на краю насыпи, и ждал меня, заложив одну руку в карман
    большой телогрейки. И пока я подходил к нему, я, конечно, помнил о бан9
    дитах, про которых мне говорили на станции, но даже решив, что это один
    из них и в кармане у него нож или пистолет, я по какой-то странной нело-
    гичности не мог и подумать о возможности проявления ко мне чьей-то
    злой воли — а может быть, это было и вполне логично, потому что исходило
    из того, что и у меня не было к нему никакой враждебности и я это даже
    сам услышал в интонации своего голоса, когда протянул ему руку и уве-
    ренно поздоровался. Он облегчённо вздохнул, молча сжал мою руку и, не
    отпуская её, помолчал ещё. А потом глухо, коротко ответил: "Здорово, брат!”.
    Потом, не раз вспоминая этот случай, я думал о том, что все мы в
    жизни идём в тумане по своим путям, и в наших встречах на этих путях
    нам мешает только недоверие друг к другу, и если хватит веры первому
    протянуть в туманное пространство руку, то в ответ тоже протянется рука
    и с благодарной готовностью пожмёт твою руку.
    Вечная жизнь
    Мужа её расстреляли в 37-м, а она десять лет провела в лагерях, и
    говорили, что с её характером она чудом выжила. Ничего больше о её жиз-
    ни в лагерях мы не знали, да и не помнили о том, где она была до того, как
    вернулась к сыну(он к тому времени кончал школу. Когда её сослали, он
    поступил в первый класс).
    Она собирала нас, товарищей своего сына, в маленькой комнатке,
    заставленной остатками старинной мебели, а на стенах, на светлых выц-
    ветших обоях висели фотографии в изящных овальных рамках, и это были
    фотографии её и мужа в молодости, — и давала нам читать толстые лите-
    ратурные журналы, которые выписывала на гроши, зарабатываемые ча-
    стными уроками (их хватало ещё и на её жизнь с сыном), и в журналах
    были отметки карандашом для нас — отдельно для каждого, потому что
    она же знала, что может каждого из нас интересовать. А после того как мы
    их прочитывали, было о чём говорить, и она незаметно вовлекала в разго-
    вор Эсхила, Швейцера, Данте, Толстого, Шекспира и других, как она на-
    зывала, "вечных людей”. Она помнила их слова и неожиданно и просто
    отвечала ими на наши вопросы и разрешала наши споры.
    А главным человеком в этой комнатке был Пушкин — не только его
    книги и книги о нём, но и он сам, такой, каким он был в её рассказах: он
    мог молча завалиться в низкое старинное кресло или прыгнуть вдруг на
    кушетку, скрестив по-восточному ноги, и крикнуть: "Кукареку!”. С ним
    можно было дурачиться, болтать, спорить, пить вино — за отсутствием
    вина наливали в старинные хрустальные бокалы чай и пили как вино, с
    долгими прекрасными тостами.
    Она не была для нас ни учителем, ни наставником жизни — она про-
    сто вовлекала нас в мир, в котором жила сама, и мы чувствовали себя в
    нём значительнее и выше, потому что в нём не было придуманных правил
    жизни, а была сама жизнь, та истинная и, может быть, единственно ре-
    альная, которая была над временем и которую она научила нас называть
    вечной наперекор принятым тогда плоским словам, оградившим мир от
    его таинственнойбеспредельности.
    А через годы, в том, как мы их прожили, стало ясно, что она навсег-
    да осталась в нас, оберегая от соблазнов корысти и тщеславия, что так
    неумолимо и щедро предлагает нам жизнь, прежде чем доверить ис-
    тинные радости.
    Молитва
    Узкоколейка от Джезкаpгана до Карсаклай стрелой упиралась в го-
    ризонт. На холмах паровозик отчаянно лязгал буферами, откатывался
    назад, долго неслышно набирал пар и вдруг, с разбегу снова шёл на подъём.
    Станции встречались редко. На станциях были саманные домики,
    юрты, верблюды, голые дети и женщины, укутанные в шали.
    По степи медленно ползли тени вагонов.
    Я сидел на подножке открытой товарной платформы, заваленной глы-
    бами медной руды, и дремал.
    Кто-то толкнул меня и спокойно сказал:
    — Посторонись, начальник. Старики сядут.
    Их было трое. Они стояли за его спиной и молча смотрели на меня.
    Узкие прозрачные бородки, в тёмных тяжёлых складках сморщенных лиц
    — выцветшие глаза.
    Я помог им подняться. Они сели на куски руды, как садятся на ковёр —
    поджав под себя ноги, и облокотились на низкие борта, как облокачиваются
    на подушки. Потом они посмотрели на солнце и что-то по-казахски сказали
    тому, кто меня разбудил. Он был широкий, квадратный и очень плотный. Он
    не ответил им, махнул рукой и присел рядом со мной на подножку.
    — Боятся, — сказал он. — Солнце сядет, а они помолиться не успеют.
    — Пусть молятся, — сказал я. — Кто мешает?
    — Для молитвы земля нужна.
    Поезд тронулся. Старики на платформе закрыли глаза и задумались.
    — Всю жизнь в овец и верблюдов вложили, а сыновей проморгали, —
    сказал тот, что меня разбудил.
    — Умерли сыновья? — спросил я.
    — В город уехали. Старики хотят их теперь в юрты вернуть.
    — Вы из города или из юрт? — спросил я.
    Он работал в Карсаклае на медеплавильном заводе. У него был от-
    пуск, и товарищи попросили его привезти стариков. Сыновья надеялись
    уговорить стариков остаться с ними.
    — Мой отец тоже в юрте, — сказал он. — Мой отец всё понимает. Он не
    уговаривал меня остаться. Но он не поехал со мной. И я его понимаю.
    Далеко впереди забуксовали колёса паровоза. Поезд остановился.
    — Пару не хватает, — пояснил мой собеседник. — Назад пойдём.
    Резкий толчок. Быстро бегущий от платформы к платформе лязг бу
    феров. Поезд ползёт назад.
    Старики на платформе открывают глаза и удивлённо смотрят на нас.
    Из лиловых туч на горизонте сползает на землю большое солнце.
    Старики начинают волноваться, о чём-то быстро говорят, мой собе-
    седник успокаивает их.
    Поезд замирает. Старики решительно, торопливо перелезают через
    борта платформы, и мы помогаем им, потому что они могут упасть.
    На земле они отбегают от поезда, скидывают туфли, торопливо доста-
    ют из-за пазухи маленькие подстилки, разостлав их, становятся рядыш-
    ком на колени, поднимают голову к небу и что-то ищут.
    Собирают в ладони землю, протирают ею руки, высыпают землю
    перед собой. Вдруг, всплеснув руками, резко опрокидываются, запро-
    кидываются, схватившись за голову, безмолвно, истово взывают о по-
    мощи. Обессилев, припадают к земле, затыкают руками уши, лихора-
    дочно шепчут, шепчут, шепчут…
    Паровоз впереди взвизгивает и гулко встряхивает вагоны. Поезд
    трогается.
    Они испуганно оглядываются на поезд, невольно поворачиваются
    лицом к нам, растерянно, в замешательстве простирают к нам руки.
    Мы не смеем нарушать безмолвие молитвы и не можем крикнуть. Мы
    молча бежим к паровозу и размахиваем руками. Поезд останавливается.
    Потом наступает тишина.
    Старики молятся и смотрит на нас, стоящих около паровоза, и низко
    опускают головы, и мягко, нежно покрывают землю ладонями.
    Пять рассказов
    В багровой беспредельности степи слышится нам мольба о нашем
    счастье. И мы узнаём в ней забытую доброту наших отцов. И наши поры-
    вы. И тайную нежность скрытой от нас сыновней любви.
    Сад
    Я просыпаюсь от кудахтанья кур, долго, не понимая, смотрю на
    низкий дощатый потолок и вдруг, всё вспомнив, прямо с кровати боси-
    ком бегу в сад...
    Накануне вечером меня сонного вынесли из вагона поезда, посадили
    рядом с мамой под опущенный тент, из-за широкого зада извозчика до-
    нёсся топот копыт и, расплываясь, пронеслись мимо узкие, вознесённые в
    небо тополя знакомой привокзальной аллеи. Потом снова разбудили, ког-
    да фаэтон въезжал во двор, и у ворот, в слабом свете закопчённого фонаря,
    мелькнула Татик.
    Я называю её по-армянски, чтоб отличить от бабушки, живущей в
    Тифлисе. Татик живёт в маленьком армянском городке Караклисе, между
    Тифлисом и Ереваном, и у неё есть сад.
    Ей было двадцать пять лет, когда от случайной простуды умер её
    муж и когда у неё было уже двое сыновей. Родственники мужа настаи-
    вали, чтоб она вышла замуж, и она была красива, но она отказалась от
    замужества, и родственники воспользовались поводом для обиды и не
    стали ей помогать. На последние, накопленные мужем деньги она ку-
    пила землю, посадила на земле сад и, возделывая его, прокормила и
    поставила на ноги своих сыновей.
    От дома в сад ведёт тропинка. Первая, у самой тропинки, среди ви-
    шен, — китайская яблоня. Похожа на вывернутый зонт, засыпанный
    сверху мелкими красными яблоками. Не останавливаясь, с разбегу, под-
    жав ноги, повисаю на низкой толстой ветке, забираюсь в гущу ветвей,
    небо усыпано красными яблоками. Срываю их горстями — не от жадно-
    сти, не от желания есть — от того, что они рядом и их можно срывать, и от
    того, что проснулось забытое за год чувство беззапретности и свободы.
    Можно срывать яблоки, залезая на деревья, можно валяться на земле,
    можно бежать босиком по мокрой шелковистой траве, от которой ноги
    наполняются силой и радостью, — и через весь сад, подпрыгивая и хва-
    тая кончики веток и листья и снова срывая яблоки, и вишни, и абрико-
    сы, и расталкивая подсолнухи, скрываясь за их смыкающимися голова-
    ми, и вынырнуть вдруг среди зарослей роз перед Татик, которая собира-
    ет букет, — испугалась, обняла, поцеловала, что-то хотела сказать, молча
    вытерла слёзы, улыбнулась растерянно, спросила, как спал, а я не отве-
    тил и побежал снова по мокрой траве... С разбегу взлетаю по наклонному
    стволу какого-то дерева, не добежав до верхушки, заблудившись среди
    веток и яблок, прыгаю вниз — на землю, на траву — и прижимаюсь к ней
    грудью, лицом, захватывая в рот мокрые и сочные стебли. Что-то перели-
    вается в меня из земли и бьётся мне в виски, и, может быть, это просто
    бьётся моё вялое городское сердце, отвыкшее за год от бега и от прыжков
    и от этой свободной, упивающейся собой радости.
    В первую же ночь сплю с Татик в саду — охраняем сад от воров, — под
    большим четырёхугольным столом, вбитым в землю и загороженным на
    ночь с трёх сторон листами фанеры.
    Под столом уютно и темно. Я ложусь на спину у незакрытой четвёр-
    той стороны,закидываю голову, вижу тени веток, смутные яблоки и
    звёзды. Татик рассказывает о Немо. Каждую зиму она перечитывает
    трилогию о капитане Немо и с нетерпением ждёт моего приезда, чтоб
    поговорить.
    Она подробно вспоминает целые главы, наизусть повторяет диало-
    ги и, всегда потрясённая, с удивлением, с суеверным восторгом расска-
    зывает о зёрнышке, из которого выросло пшеничное поле.
    Знакомые образы непривычно возникают из её армянских слов,
    из её тихого журчащего шёпота, а снаружи, из сада, залетают под стол
    шорохи.
    — Из одного несчастного зёрнышка... — шепчет она замирающим
    голосом. — Из одного только зёрнышка.
    Она беспомощно смолкает и, дождавшись этой паузы, где-то далеко
    заливается петух, ему отвечает испуганный лай, потом всё стихает и па-
    дает большое спелое яблоко.
    — Почему все так глупо живут?
    Она вздыхает. Яблоки среди теней и звёзд едва заметно покачивают-
    ся, превращаются в лица людей, скорбные и несчастные, и я начинаю
    жалеть их, думаю о их глупости и о их вине перед собой, передо мной, пе-
    ред падающими в темноте на землю невидимыми яблоками. Она снова
    вздыхает, проваливаясь в напряжённую тишину сада.
    — Книги пишут, самолёты придумывают...
    Над головой раздаётся громкий мягкий удар. Она смолкает, долго
    молчит и потом чуть слышно, озабоченно произносит:
    — Полить надо сад. Ветки ослабли.
    И, уже не останавливаясь, говорит о том, что вода стала дороже,
    что воду теперь пускают из реки Ванандзор и она долго течёт вдоль
    всей улицы, прежде чем доходит до сада, и что воду по дороге воруют, а
    ночью воруют меньше, и ночью вода стоит дешевле, но надо, чтоб за
    ночь она успела пройти по всем канавам и грядкам сада и успела в них
    постоять, чтоб земля спокойно приготовила свои соки и напоила ими
    корни растений и деревьев.
    Пока она говорит, я вспоминаю, как поливали сад в прошлом году,
    ночью, в мелькании жёлтых фонарей, в отсвете ярких безлунных звёзд,
    вспоминаю, как вода вошла в сад через узкий тоннель под каменной огра-
    дой и как вдруг канавы стали озаряться серебристым сиянием. Сад оку-
    тал снизу призрачный пар. В темноте возникли мерцающие стволы дере-
    вьев, и земля под деревьями лежала обнажённая, с проступившими из
    глубины серебристыми жилами, и я бежал по ней босой, спотыкаясь на
    корнях и царапая в кровь лицо, руки и ноги, а рядом со мной, впереди
    меня и позади в молчании бежали босые взрослые и дети, и я вместе с
    ними был не отдельным существом со своей жизнью, со своей памятью о
    себе, а был только частью огромного тёмного щедрого тела, давшего жизнь
    каждому яблоку и каждому из нас.
    Надо мной — чуть слышный, переполненный вздохами шёпот, копо-
    шение теней и звёзд. Их бесшумная зыбь томительно затягивает в глуби-
    не, напоённую словами и шорохами, и я вытягиваю руку, чтоб дотронуть-
    ся до неё. Кажется, ещё немного — и я дотянусь, я тянусь изо всех сил,
    вздымаюсь, плыву вверх.
    Я просыпаюсь от криков. Над головой — золотой свет, белые яблоки,
    густая зелень. Крики из глубины сада — голос Татик: ночью в сад залезли
    воры, очистили дерево и переломали ветки.
    Татик кричит громко, на весь сад — так, чтобы слышали соседи. По-
    том, всё ещё продолжая причитать над поломанными ветками, подходит
    к столу, под которым я лежу, и высыпает из передника перед самым моим
    лицом огромные снежно-белые шары. И я узнаю их по чёрным крупинкам
    земли в сочащихся трещинах.
    Учитель
    Он пришёл в аудиторию до звонка и, когда все уселись, отвернулся к
    доске, ткнул в неё мелом и, не оборачиваясь, громко сказал:
    — Муха! Села на доску. Как её поймать?
    Кто-то робко пошутил:
    — Вызовем милицию.
    — Не успеют! — ответил он серьёзно и всё так же не оборачиваясь.
    — Надо действовать самостоятельно и решительно. Вот так! — он про-
    вёл из точки две линии. — Накидываю на муху лассо, привязываю за
    оба крыла: одно к оси "х”, другое — к оси "у”. Есть ещё третья. — Он
    приставил палец в пересечение осей, слегка отошёл и вытянул руку, не
    отрывая её от доски. — Многие могут подумать, что это моя рука. Ничего
    похожего! Это — ось "z”! Откуда взялись три оси? Никто не знает. Ясно
    одно: без них в мире были бы хаос и анархия. Есть гипотеза о происхож-
    дении осей: говорят, что это остатки трёх китов, на которых стоял мир.
    Есть и возражения: считают, что мир стоит на китах по сей день. У меня
    на этот счёт мнений нет. У христиан есть отец, сын и святой дух. В на-
    чертательной геометрии есть "х”, "у” и "z”. Это всё, что я могу по этому
    поводу сказать. В начале бог сотворил Землю и небо. Кого не устраива-
    ет, можетпереезжать на другую планету. Отмечать не буду. Колы став-
    лю так: из трёх вопросов на два не ответил — кол!
    Был он высок ростом, грузен, с лицом древнего пророка и мальчишес-
    ким чубом коротких белых волос.
    В конце первого семестра мы увидели его на сцене. В спектакле драм-
    кружка он играл чудака-профессора, который удивлялся тому, что люди
    глупо живут. В финале профессор кончал самоубийством из-за любви к
    девятнадцатилетней девочке. (На следующий день на лекции странно
    было видеть его живым).
    К концу первого курса, проникнув в драмкружок и ощутив в себе
    непреклонную волю к новаторству, я предложил поставить на сцене всю
    историю человечества — от Адама до наших дней. Предложение моё
    было торжественно отклонено на совместном заседании всех инсти-
    тутских комитетов (местного, партийного и комсомольского), но я со-
    брал второй драмкружок из тех, кто имел неосторожность одобрить мою
    идею, и принялся за репетиции.
    Затея моя оказалась достаточно безумной, чтоб привлечь и его вни-
    мание. То ли из чувства сострадания, то ли из-за протеста против обще-
    ственного благоразумия он взялся исполнять на пианино музыкальную
    часть постановки. Ему пришлось играть композицию из кусков "Лунной
    сонаты”, Первого концерта Грига, "Революционного этюда” Шопена, кон-
    цертов Мендельсона, Рахманинова и Чайковского. Потом, на спектакле
     (который длился пять часов и представлял собой беззастенчивое смеше-
    ние крика, мистического шёпота, патетических музыкальных обрывков и
    бешеного мелькания разноцветного света), успокаивая в антрактах потря-
    сённых зрителей, он мрачно объяснял:
    — Мы ломаем отжившие традиции! Современность требует ритмов. У
    нас нет времени слушать отдельно Бетховена, а потом Грига. Мы совмеща-
    ем их в Григо-Бетховена. Григ поразительно дополняет Бетховена! В следу-
    ющем акте Рахманиново-Шопен с Андерсено-Пушкино-Блоком. Держитесь!
    И, подтягивая под кителем полковника широкие брюки, серьёзно при-
    бавлял:
    — Пузо никак не вырастет. Штанам не на чем держаться!
    Играл он ещё на альте и на скрипке в квартете. На репетициях руко-
    водитель квартета студент первого курса Вайншток-Габуния кричал на
    него:
    — Брехня! Альт вам не начертательная геометрия! Трудиться надо.
    Он молча повторял неудавшиеся пассажи, а после репетиции назы-
    вал Вайнштока-Габуния великим музыкантом и жертвой технического
    двадцатого века. А на занятиях по начертательной геометрии протыкал
    его корявые чертежи остро отточенным карандашом и, посапывая от на-
    пряжения, ставил колы.
    В молодости он преподавал биологию. Потом, неожиданно для всех,
    рассчитал какой-то новый котёл и получил звание доктора математики.
    Через несколько лет сделанный по его чертежам котёл взорвался, и его
    лишили звания и уволили из университета, где он к тому времени читал
    математику... Нигде не работая, живя впроголодь, он стал изучать строи-
    тельную механику, защитил диссертацию, получил звание кандидата и
    поступил в железнодорожный институт читать сопротивление материа-
    лов. Однажды на заседании кафедры назвал заведующего "доисторичес-
    ким моллюском”, перешёл на другую кафедру и стал читать начертатель-
    ную геометрию.
    Была у него дочь. Она вышла замуж и уехала. Домой к себе он никого
    не приглашал. На стенах в его комнате висели написанные им маслом и
    акварелью картины. Бывали у него Вайншток-Габуния и я. Вайншток пе-
    реехал на третьем курсе в Архангельск, а я после второго курса уехал в
    Москву учиться в Литературном институте.
    Меня провожали товарищи, которых я успел приобрести за прожи-
    тые к тому времени двадцать лет. По радио объявили, что до отхода оста-
    лось пять минут. Я стоял на подножке вагона и первый увидел его большое,
    прячущееся в толпе тело в чёрной железнодорожной шинели. Я побежал к
    нему. Мы обнялись, и он сказал то, что я запомнил на всю жизнь:
    — Бог создаёт полуфабрикаты, человеком каждый становится сам.
    Или не становится. Трудись. Буду следить издали.
    Мы поцеловались, и потом, отбежав и вскочив на поплывшую вдоль
    перрона подножку, я смотрел, как он шёл за поездом, опустив голову и
    толкая людей. Я подумал, что больше его не увижу, — очевидно, по ассоци-
    ациям, вынесенным из книг. Мне ещё несколько лет потом предстояло
    вытравлять из себя книжность — в студенческих заработках на ночных
    вокзалах, в открытии собственных пороков, в непредвиденном величии
    первой любви. Я узнавал вокруг себя то, что до этого видел только в себе. От
    этого у меня возникло к людям чувство родства с ними, и я стал их любить.
    Я увидел его через десять лет, когда вышла первая книжка моих рас-
    сказов. Я надписал её и пошёл к нему домой. Он сам открыл дверь, и я его
    узнал сразу, потому что он не изменился. Он ожидающе смотрел на меня.
    — Это — я! — возвестил я уверенно, предвидя его радость.
    Он отошёл от двери и сел в кресло.
    — Закройте за собой дверь, — сказал он, не глядя на меня.
    Я сел, помолчал и достал книгу.
    — Вот! — сказал я. — Моя книга.
    Он взял книгу и, не раскрывая, повертел в руке.
    — Не помню, голубчик.
    — Я у вас учился в институте. Я писал пьесы, и мы их ставили. Вы
    играли на пианино, приходили ко мне домой на репетиции. Ещё был Габу-
    ния-Вайншток…
    Он жёстко перебил:
    — Не помню!
    — Вы провожали меня, когда я уезжал в Москву. Вы сказали, что бу-
    дете следить… Я принёс книгу.
    Он, напрягаясь, смотрел мне в лицо.
    — Какую книгу? — спросил он, тяжело дыша. — Не помню, голуб-
    чик…
    — Моя книга, — ответил я. — Тут мои рассказы. Они, вероятно, ещё
    плохие, но я хотел подарить вам первую книгу.
    Я чуть не сказал: "Успеть подарить”. Я знал, что ему уже больше вось-
    мидесяти и он несколько лет назад ушёл на пенсию.
    Он напряжённо смотрел мне в лицо. Потом поднял книжку к губам и
    несколько раз быстро поцеловал обложку.
    — Вспомнили! — сказал я радостно.
    Он заплакал.
    — Не помню! — повторил он, обливаясь слезами. — Не могу вспом-
    нить. Извините, голубчик!
    — Вы ещё сказали на прощанье, что бог создаёт полуфабрикаты! — в
    отчаянии закричал я. — На вокзале, когда я уезжал…
    Он устало закрыл глаза и сидел так долго, словно собирая внутри
    себя силы, чтобы ответить. Потом открыл глаза, посмотрел на книгу, кото-
    рую всё ещё держал в руке, и, успокаивая меня, тихо произнёс:
    — Я ничего не помню. Это — божья милость: чтоб легче умирать.
    Помолчал и прибавил ещё тише:
    — Я прочту книгу. Может быть, я ещё вспомню. Не обижайтесь на
    меня, голубчик.
    Был тёплый весенний день. "Для чего мы приходим в этот мир, —
    думал я, — если даже лучшие из нас — те, кем мы восхищаемся и кому
    хотим подражать, — если и они в конце концов приходят к тому, к чему мог
    бы прийти и вовсе не живший? В чём смысл поисков, страданий, способ-
    ности вбирать в себя всё, что я вижу и слышу, что открываю в мучитель
    ных усилиях души и ума, если всё это потом исчезает и остаются бессиль-
    ные слёзы и обида на исчезнувшую жизнь?”.
    Впрочем, я недолго предавался этим древним, наскучившим челове-
    честву вопросам. Светило солнце, мелькали лица людей, сквозь гул ма-
    шин пели птицы. Тепло и свет наполнили моё тело, и я перестал о чём-
    либо думать и только наслаждался великим чудом весны, для чего2то об-
    новлявшей каждый год весь этот мир и всё живущее в нём.
    г. Москва.
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (15.12.2009)
    Просмотров: 1302 | Комментарии: 1 | Теги: Армен Арамович ЗУРАБОВ | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    1  
    Небольшие и емкие рассказы о главном смысле нашей жизни. Спасибо автору!

    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz