Пятница, 21.07.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    Ф. Шарип. Наследство
    № 12, 2011

    Подумать только, сколько лет прошло… А память всё сохранила,
    всё сберегла, отточила малейшую деталь и, кажется, продолжает отта-
    чивать, шлифовать до сих пор… Странная штука память… Иной раз
    весь изведёшься, не можешь вспомнить, что делал вчера, что ел на зав-
    трак, а вот то, что было – страшно сказать – шестьдесят, и больше, лет
    тому назад, живёт в тебе своей, отдельной жизнью, и эта жизнь, как
    кино, постоянно проходит перед твоими глазами и странно волнует душу –
    и ты живёшь. Потому что человек живёт не тогда, когда ест, пьёт или
    спит; он живёт, когда живёт его душа, когда сердце рвётся в неизвест-
    ное, а это, поверьте, редкие минуты… Амиргали посмотрел на свою ногу –
    вся в рубцах, в шрамах, в узловатых венах, но здоровая, действующая,
    родная нога, и он не отдал её – и целая жизнь прошла с тех пор…

     Амиргали был в сознании, когда его привезли в санитарную часть.
    Сколько бы ни прошло через руки врачей и медсестёр и умирающих, и
    искалеченных, и изувеченных, и совсем молодых, и уже старых, но сер-
    дце человека не привыкает к горю. Он помнит глаза этих самых врачей
    и медсестёр, помнит застывший вопрос в них – почему? Почему моло-
    дой, цветущий парень, ещё час назад молодой и цветущий, лежит сей-
    час на носилках, как гора искромсанного мяса, и любой старик моложе
    его… А может быть, Амиргали только кажется, что это на него смотрят
    по-особенному, может быть, так смотрят на всех… на каждого.

     Полтора года промучился Амиргали в госпиталях. Бедро гнило и
    никак не хотело заживать. Бушевала война, страна билась с врагом, а
    его молодое, сильное, жаждущее жизни тело боролось с гангреной. Амир-
    гали попал на фронт, когда ему было девятнадцать лет. Первый бой; они
    идут в строю, старики вперемежку с юнцами. Старики угрюмы, молча-
    ливы, а они, юнцы, возбуждённо-любопытны, им кажется, что стари-
    кам далеко до них, до их храбрости – пусть только покажется враг, пусть
    только попадётся, изничтожить, истребить…Столько силы, столько энер-
    гии, столько любви в сердце, столько ненависти в душе – ни один враг
    не устоит, рухнет перед таким напором… И вдруг – первый труп, или что
    это – тело, человек? Жуткая, неестественная поза, и, похоже, молодой
    парень – и его убили? Знают ли его мать, его родные, его девушка, что он
    лежит сейчас здесь, скрючившись, вывернув руку, и эта муха ползёт по
    его лицу – нет, невозможно, чтобы этот парень ещё вчера, а может быть,
    даже сегодня вот так же шёл в бой – и Амиргали на какую-то сотую долю
    стал похож на угрюмых стариков, т.е. на тех, кто уже не первый раз в
    бою. Трупы стали попадаться всё чаще, и всё молчаливее, всё растерян-
    нее становились молодые бойцы, всё собраннее, всё решительнее, всё
    твёрже старики. И вдруг – грохот орудий, свист пуль, и ни кустика, ни
    деревца, чтобы не спрятаться, нет! – а просто заслонить, уберечь себя от
    кишащей кругом смерти, чтобы не погибнуть просто так, зря, чтобы не
    лежать, как тот парень… Амиргали помнит – страшный, оглушитель-
    ный взрыв где-то рядом, как будто от ужаса земля рванулась к небу,
    жуткая, горячая боль то ли в ноге, то ли во всём теле, и всё – пустота… Он
    очнулся уже на носилках, потом санчасть, где ему разрезали голенище
    сапога – так вздулась и опухла израненная и нашпигованная осколка-
    ми нога; врачи склонились над ним, и Амиргали напрягал слух, чтобы
    уловить хоть что-то из сказанного, но слышал только: «Здесь… – пауза, –
    и здесь… – снова пауза, – здесь тоже; да, придётся, другого выхода про-
    сто нет», – и тревожное ноющее подозрение заползло ему в душу. Его
    положили в палату на узкую железную кровать, возле окна, и молодень-
    кая медсестра принесла таблетки и порошки, и он безропотно прогло-
    тил все разом. Он проглотил бы фармацевтическую фабрику, если бы
    ему сказали, что это поможет. А молоденькая медсестра продолжала
    разносить лекарства другим раненым, и нет-нет да и повернётся и
    взглянет на Амиргали, сама не желая этого, и смутится, и старается
    больше не смотреть в его сторону. Амиргали приковывал к себе взгляды
    всех, кто оказывался рядом – он был тем шедевром, который время от
    времени создаёт себе каждый народ: стройное выточенное тело, гордо
    посаженная голова, непокорные вьющиеся волосы, крепкая шея, воле-
    вой рот, насмешливые откровенные глаза – в свои девятнадцать лет он
    уже знал, что ни одна девушка не может остаться к нему равнодушной,
    и это делало его раскованным и самоуверенным, остроумным и наход-
    чивым, и у него не было соперников у себя на родине. Он видел, что
    медсестра украдкой поглядывает на него, и удивлялся, что его это со-
    всем не трогает, удивлялся пустоте в своей душе. Ничего в жизни он
    сейчас не хотел, кроме одного – выздороветь. Но нога не заживала, раз-
    бухала и багровела, врачи озабоченно осматривали его, качали голова-
    ми, избегали его вопросительного взгляда и уходили, коротко совеща-
    ясь. Так прошёл день, прошла и ночь.

     Утром Амиргали открыл глаза и увидел докторов с сопровождени-
    ем, которые шли прямо к его кровати. Амиргали с ужасом смотрел на
    них, не понимая, что с ним творится, сердце у него готово было выпрыг-
    нуть из груди. «Ну, солдат, – сказал врач и положил руку ему на грудь, –
    чего ты переполошился? Вылечим мы тебя, не бойся. Какой был краса-
    вец, таким и останешься; все девки будут твои. Придёшь к матери до-
    мой, но придёшь на одной ноге – сегодня тебе назначена ампутация;
    медлить уже нельзя». – «Нет! – закричал Амиргали, и кровь такой мощ-
    ной волной ударила ему в голову, что в глазах у него потемнело. – Не
    дам, нет! Не дам!». – «Ну, – строго прикрикнул врач и ударил рукой по
    тумбочке, – нянчиться с тобой тут никто не будет! Надо! Понимаешь? – и
    приказал сопровождающим санитарам: – В операционную его!». – «Не
    подходи! – задыхаясь, прохрипел Амиргали; он схватил шахматную дос-
    ку, которая лежала на тумбочке, и замахнулся ею, – не подходи, убью,
    не дам!». Двое санитаров хотели скрутить его, но он швырнул в них дос-
    кой, стаканом, яблоком – всем, что попалось под руку; бешеная, неукро-
    тимая сила проснулась в Амиргали, к нему страшно и невозможно было
    подступиться. Санитары встали в нерешительности, отступив перед его
    яростным отпором; буйные вьющиеся волосы разметались, и Амиргали
    стал похож на разъярённого льва. Чувствуя, что он почти одержал побе-
    ду, Амиргали сказал спокойнее, тяжело дыша: «Не дам ногу, пусть умру,
    а не дам. Сказал, не дам… не подходите лучше». Врач, наблюдавший за
    сражением, казалось, глубоко задумался и сказал медленно, как будто
    с трудом подбирая слова: «Ну смотри, не пожалей потом. Время уйдёт –
    и что тогда? Ведь всё равно придётся…». – «Не дам! Не дам ногу! – снова
    распаляясь, яростно крикнул Амиргали, он сам смутно понимал, что с
    ним происходит, но не мог остановиться, – не подходи, убью; лучше
    умру!». Врач повернулся и быстро вышел из палаты. Несколько ране-
    ных, приподнявшись, молча смотрели на Амиргали, а он лежал, всё ещё
    тяжело дыша, всё ещё сжимая кулаки, всё ещё готовый к отпору…

     Сколько тысячелетий существует человек, и не может ответить на
    вопрос – что такое судьба? Что было бы, если бы… Что было бы с Амирга-
    ли, если бы в это время в госпиталь не приехал всего на несколько дней
    очень известный хирург. Он услышал о взбунтовавшемся больном и ре-
    шил осмотреть его. Едва он вошёл в палату, Амиргали каким-то чутьём
    уловил – это к нему. И чем ближе подходил профессор, тем спокойнее и
    спокойнее становилось Амиргали; как будто что-то отпустило у него
    внутри; он распрямился и уверенно посмотрел в глаза врачу, когда тот
    склонился над ним: «Ну что, буяним, молодой человек? – гражданским
    голосом проговорил профессор, – сейчас посмотрим, сейчас посмотрим,
    что тут у вас». Почти час пробыл он возле кровати Амиргали; он щупал,
    мял, давил ногу со всех сторон, проникая своими цепкими мягкими паль-
    цами выше, в пах, и спрашивал, спрашивал, спрашивал – что чувству-
    ешь здесь? Здесь? Здесь? Где болит? Где не болит? И наконец отрывисто
    изрёк почтительно столпившейся свите: «Парафин!». И началось! Ногу
    Амиргали начали обкладывать тёплым парафином, раз за разом, день
    за днём. Ему назначали лекарства, пилюли, делали уколы – Амиргали
    всё глотал безропотно, безучастно подставлял тело для уколов, он уже
    знал, чувствовал, что спасён, что его нога почти спасена, и сам не пони-
    мал, откуда у него такая уверенность. Надежда, крохотная, но твёрдая,
    неистребимая, упорно жила в его юной душе.

     Из госпиталя в госпиталь переводили Амиргали, нога болела, но
    медленно, очень медленно заживала. Из каждого нового места Амирга-
    ли сразу же писал письмо родителям, сообщал адрес и коротко о своём
    здоровье. Он писал правду – выздоравливаю, скоро буду дома, только
    это «скоро» – оказалось на деле совсем не скоро. Старший брат Амирга-
    ли тоже воевал, и наконец пришло письмо от него. Брат писал, что жив-
    здоров, а самое главное, что его маленькой дочке исполнился год (ни
    брат, ни Амиргали не видели девочку – она родилась, когда они оба уже
    были на фронте), и приписал в конце – если со мной что-нибудь случит-
    ся, то позаботься о ней. Эта приписка вселила какую-то тревогу в душу
    Амиргали, испортила радость от письма, у него постоянно в голове кру-
    тились слова брата – если со мной что-нибудь случится… он старался
    избавиться от этих слов, но они назойливо выплывали в памяти снова и
    снова, как прилипчивая песня. Амиргали представлял себе свою пле-
    мянницу, маленькую черноглазую круглолицую девчушку, её крохотные
    ручки, её крохотные ножки, и сердце у него дрожало от счастья, и он
    уже всем своим существом любил ребёнка, которого не видел ни разу…

     Наконец наступил день, когда Амиргали выписали из госпиталя,
    и он отправился домой. Израненная нога, вся в рубцах и узловатых ве-
    нах, красно-розовая, ещё не зажила окончательно, и Амиргали не мог
    передвигаться без костылей. Но главное, нога была сохранена, а уж там,
    дома… Амиргали твёрдо верил, что выздоровеет окончательно, что мать
    и травами, и кумысом... хотя есть ли сейчас кумыс? Он долго добирался
    до своего родного тёплого Казахстана, и вот он уже почти дома, и этот
    воздух, воздух степи, смешанный с запахом трав и цветов, и тёплой зем-
    ли, – он ласкает лицо, лечит душу, и кровь быстрее бежит в венах, и
    вырастают крылья за спиной. И вот уже виден родной аул, весь зали-
    тый щедрым солнцем… Всё быстрее, быстрее старается идти Амирга-
    ли, и никогда ещё костыли не казались ему такими чужими и странны-
    ми; отбросить бы их и войти в свой дом так, как тысячи раз он входил за
    свою жизнь. Но чем ближе подходит Амиргали, тем тревожнее стано-
    вится у него на душе – или ему показалось, или в самом деле он слышит
    плач, и как будто плачет мать. Амиргали со страхом думает об отце – не
    случилось ли с ним чего? Почему возле распахнутой двери стоят две-
    три соседки, низко опустив головы, и он идёт мимо них, не здороваясь,

    – в доме стоны и плач, от которых стынет кровь в жилах, и Амиргали
    чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Он входит в дом, стуча косты-
    лями, и видит мать, и рядом с ней отца – что же случилось? Мать подни-
    мает голову на стук костылей, и у неё обезумевшее, искажённое лицо –
    да мать ли это? – в первую минуту пугается Амиргали, при виде сына
    глаза матери наполняются диким ужасом, она протягивает к нему дро-
    жащую руку, в которой держит какую-то бумажку, но Амиргали нет дела
    до бумажки, он хочет обнять мать, как сотни раз обнимал её в мечтах,
    как сотни раз представлял себе их встречу. «Жумагали… Жумагали…» –
    пыталась что-то сказать мать, и как будто надежда засветилась в её
    глазах – раз она видит перед собой одного сына, то, может быть… И Амир-
    гали обожгла догадка, рука матери с дрожащей бумажкой как будто
    страшно ударила его в грудь, и он понял – это не бумажка, это похорон-
    ка на старшего брата, на Жумагали. «Если со мной что-нибудь случит-
    ся» – вдруг стукнуло ему в голову, и в сотый раз промелькнула горькая
    мысль – зачем он написал такие слова? – и тут же в душе стало пусто и
    холодно, и что-то оборвалось; он вспомнил атаку, первую и единствен-
    ную в своей жизни, и скрюченного парня, прижавшегося к земле, от-
    крытый рот которого как будто издаёт жуткий крик, и неужели и Жума-
    гали… сердце человека слишком маленькое, чтобы вместить столько
    горя, оно рвётся на части, оно не заживает…
    Сколько времени просидел Амиргали возле убитой горем матери,
    возле окаменевшего отца, по лицу которого беспрерывно текли тихие слё-
    зы, он и не помнит. Вот она, война, – как долго добирался Амиргали до
    родного дома, как далеко его аул от пуль и снарядов, но и сюда достали
    её щупальца, и здесь она сеяла смерть. От плохого трудно избавиться,
    хорошее трудно взрастить… Ему вскипятили чай соседки, пытались чем-
    то накормить – Амиргали и не знает, ел ли он, пил ли. Зачем есть, зачем
    пить, если твой брат… – и душа начинала ныть так, что не было сил
    вынести такую боль. Вдруг Амиргали решительно поднялся, взял свои
    костыли и осторожно, стараясь не стучать, вышел из дома. И пошёл
    прочь, прочь, прочь, в степь…

     Семнадцать километров он шёл по пыльной дороге в соседний аул.
    Как он скажет Алтынай, что Жумагали погиб на фронте? Думал ли он,
    мог ли себе представить, что когда-нибудь придёт с чёрной вестью в дом
    к своей однокласснице, которая стала женой его старшего брата, и бра-
    та уже нет в живых (Амиргали снова испытал ужас при этой мысли, он
    так встряхнул руками, что чуть не выронил костыли), вся душа его кри-
    чала – не может этого быть, не должно этого быть! А может, Алтынай
    тоже получила похоронку? Эх, Алтынай, Алтынай… Алтушка… как лю-
    бил тебя Жумагали. И первый раз за всё время Амиргали попытался
    заплакать, чтобы ноющая боль в душе хоть чуть-чуть отпустила. Но не
    смог. Глаза были сухие и воспалённые, щёки впали, губы обветрились.
    Таким он и ввалился в дом к Алтынай; уже темнело, и она была дома. И
    он первый раз глазами увидел Жумагуль, свою племянницу – она роди-
    лась в пятницу, как и отец. Она была точь-в-точь такой, какой жила в
    его душе…

     Всё перемешалось в голове у Амиргали – что он говорил Алтынай,
    что не сказал, что хотел сказать… Кажется, он говорил ей про обычай,
    что первого ребёнка у казахов воспитывают старики – или не говорил?
    Или что она молодая, и вся жизнь у неё впереди, и встретится ещё ей
    человек, и у неё ещё будут дети – или не говорил? Но точно то, что он
    сказал, что без маленькой Жумагуль старики не выживут, растают, ис-
    чезнут, не поднимут страшного горя, что свалилось на них… Всю ночь
    просидел он возле окаменевшей своей одноклассницы, возле маленькой
    спящей племянницы, которая при виде его сразу же взобралась к матери
    на колени и так и уснула у неё на руках. Но только на следующее утро
    Амиргали шёл обратно, в свой аул. За спиной у него висела котомка с
    детскими вещами, руки были заняты костылями, а к груди привязана
    маленькая девочка – она, как в люльке, спала в огромном тёплом платке,
    крепко-накрепко связанном узлами. Амиргали не шёл, а летел домой со
    своей драгоценной ношей, и тепло её маленького тела согревало его сер-
    дце сильнее, чем солнце греет землю. Он ловил себя на том, что всё ещё
    горячо доказывает Алтынай, почему он должен забрать девочку – у него
    ещё столько аргументов осталось в запасе! Время от времени Амиргали
    останавливался, освобождал правую руку, крепко держа костыль под
    мышкой – только бы не уронить, достать будет трудно! – и осторожно при-
    открывал платок, чтобы не только сердцем, но и глазами убедиться, что
    вот она, здесь, у него на груди, и смотрел на спящего ребёнка… И снова в
    путь, домой. Кузнечики с сухим треском разлетались из-под его ног, за-
    думчиво опускались с цветка на цветок бабочки, насторо-
    женные юркие птички перелетали со стебелька на стебелёк,
    и воздух тонко и беспрерывно звенел, выводя гимн жизни, и Амиргали
    вдруг ощутил всем своим существом, что у него на груди спит сейчас самое
    великое и необъяснимое, и самое прекрасное творение природы – ребё-
    нок. И природа терпеливо ждёт благодарности… Всего хватает на земле

    – и подлости, и злобы, и равнодушия, а вот чего невозможно отыскать,
    так это благодарности… благодарности за каждое утро, за ночную луну,
    за проливной дождь, за изумительный снегопад…за великий океан, за
    остров на нём, за каждое дерево и каждый цветок, и за то, что душа
    вмещает всё это… что же происходит с человеком, какое затмение, ка-
    кие звериные инстинкты просыпаются в нём, если нет на земле врагов
    страшнее, чем человек человеку… и никакие природные катаклизмы
    не сравнятся в кровожадности с человеком…
    Когда показался аул, Амиргали остановился, прислонил свои
    костыли к одинокому дереву, нежно-нежно покачал девочку, кото-
    рая проснулась и испуганно смотрела на него, и вдруг короткое глу-
    хое рыдание вырвалось у него из груди как будто вместе с нестерпи-
    мо болевшим куском сердца, и две крупные слезы скатились по лицу.
    И ему стало легче. Он распрямился, взял костыли и пошёл к аулу, не
    сводя глаз с племянницы и улыбаясь ей. И вдруг она тоже улыбну-
    лась ему, и её улыбка заставила степной воздух заплясать, заиск-
    риться, и Амиргали первый раз с радостной дрожью в сердце уви-
    дел, что на небе вовсю сияет огромное солнце.

     На дворе стояла жара, а в доме было пусто и холодно. Обессилен-
    ная мать поднялась навстречу Амиргали, хотела засуетиться, что-то
    сказать, но губы у неё задрожали, она покачнулась и упала на стул, и
    прижала платок к глазам. Появился отец, тихий и бестелесный, как тень,
    уменьшившийся вдвое. Он старался крепиться, но прятал глаза – глаза
    его не могли больше смотреть на белый свет, и голова была опущена. А
    Амиргали прислонил костыли к стене, достал из люльки на своей груди
    девочку, которая уже давно копошилась там, и сказал голосом, дрожа-
    щим от счастья: «Мама, папа, смотрите, кто к вам пришёл. Жумагуль к
    вам пришла. Она пить хочет, она есть хочет. Мама, согрейте скорее мо-
    локо. И мне тоже. Давно я не пил домашнего молока».
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (14.01.2012)
    Просмотров: 523 | Теги: Файруза ШАРИП | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz