Среда, 13.12.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 246
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    Ф.Фатин. «Ватные» рассказы
    № 9, 2011


    Фёдор
    ФАТИН
    родился 21 января 1963 года в Алма-Ате. Закончил энерготехникум. Армейскую службу проходил в Забайкалье. После демобилизации работал электриком, затем продолжил военную службу в погранвойсках в качестве комсомольского работника. Заочно обучался на юридическом факультет КазГУ. Впоследствии работал в сфере образования. Ныне проживает в Германии.
    В "Ниве” публиковался в 2001, 2002, 2006 и 2007 годах.
    Автор сборника стихов "Приходит грусть издалека…” (2009).

    "Ватные”  рассказы
    Хлопок — это вата.
    Чёрт бы её побрал, эту вату. И, конечно, это совсем не вата. Вообще-то хлопчатник — это низкорослый кустарник с плодами-коробочками, из которых при созревании начинает вываливаться совершенно белая пушистая масса. Тут и подключаются люди. Идут процессы. Различные переработки. И получается в конечном итоге то, что мы называем ватой.
    Хлопковые коробочки снабжены Всевышним шипами на верхних краях, для того, чтобы студентам было труднее выковыривать из них хлопок. Бог с лихвой позаботился о нас. Всё предвидел и предусмотрел, возводя на нашем пути препятствия и преграды. Мог бы ведь просто придумать огромное дерево, на котором произрастало бы две-три коробочки, и по мере созревания вываливалось бы из них по семьдесят килограммов ваты. Так нет. Коробочки величиной со сливу дают хлопка с гулькин нос, и ты ходи по рядкам, выщипывай ватные кусочки до упаду. Или в лучшем случае, если повезёт, собирай уже с земли вывалившееся "белое золото”. Мы прозвали такие залежи "сливками”, что, как мне кажется, очень точно отражает и суть, и внешнюю форму.
    Потому и получается, что для ботаников это хлопок, для государства — белое золото, а для нас всех — студентов вторых курсов средних учебных заведений, прибывших в самый отдалённый уголок Чимкентской области для отбывания трудовой повинности (в студенческих кулуарах звучит — трудармия ) — это вата. Вид которой и по сегодняшний день больше раздражает, нежели завораживает своей лёгкостью и снежной белизной.
    Раздражение рождается в первый же день и не на пустом месте. Кто не работал на хлопке, тот не поймёт. Злость берёт при первом же инструктаже, когда местный ленивый житель, не желающий сам собирать дары южных полей, в тюбетейке набок и с тросточкой в руках, начинает с акцентом разъяснять, как собирать хлопок, где и, главное, — сколько за световой день.
    " Ви дольжни в етот бьелий мишок собирать хлёпок и носить к весам. В кажьдий мишок по пьять-сьемь киляграмм. Много мишьков, — он растопыривает пальцы на руках чуть ли не веером. — Десьять по съемь киляграмм. Кто хорошо работать, тот премия получает. И ищё домой раньше ехать. На паравоз. Ту-ту!” — здесь толстомордый лектор жизнерадостно смеётся, одновременно поправляя съезжающую тюбетейку и обнажая неровный ряд редких зубов. Акцент, как и сам джентльмен, раздражает.
    Акцент азиатский, похожий на грузинский или армянский с городских базаров, но и напоминающий, исходя из трудармейской ситуации, немецкий. Как в книгах или в кино про Великую Отечественную. Принудительные работы, распорядок дня концлагеря. Надсмотрщики и погонщики. Даже прикреплённый милиционер в форме, что по ночам, когда он бродит по баракам с ярким фонариком, очень похожа на форму эсесовскую. Его повадки и отношение к нам — соответственно такие же.
    Но вернёмся к нашим баранам.
    Нужно собирать ни много ни мало — 70 кило с рыльца студенческого. Которое и так, как известно, в пушку. Хитрое и ненасытное. Даже если перемножить эту бессердечную норму на сорок дней, исключая воскресенья и несколько дней дождливой погоды, и то получится почти три тонны на студента. Какой-то лесоповал. Еда — пайка. Работа — норма. Шаг в сторону — наказание. Расстреливать, слава богу, никого не расстреливали, хотя и грозился всё тот же нерусский милиционер.
    Хлопок, хлопок — везде и повсюду. И норма, которая снится по ночам. Мой друг Валерка Парамонов, например, так усердно однажды во сне рвал колючие коробочки, приближаясь по показателям к стахановскому рекорду, что поутру обнаружил изорванный в клочья, до непригодности, отворот своего спального мешка.
    Норма, заданная нам администрацией совхоза и нашего энерготехникума, корёжила психику и заставляла идти на всяческие ухищрения.
    Семьдесят килограммов полновесной ваты. Жесть! Ваты лёгкой, как пух. Что мы только ни придумывали для её утяжеления, для превращения ваты в свинец, нарушая тем самым все физические законы и удельные веса по таблице Менделеева.
    Если бы великий химик собирал в студенческие годы хлопок, то вряд ли придумал бы всю эту замысловатую таблицу с характеристиками металлов, газов и прочее. Уборка хлопка прочищает мозги почище брандспойта.
    Мы умудрялись даже мочиться в мешки с собранным хлопком, чтобы придать ему нормальный, по нашим понятиям, вес, сокращающий время ползания на карачках меж глинистых рядков, перетянутых к тому же, как на передовой, множеством нитей колючих и приставучих сорняков.
    Забалтывая приёмщика, мы усердно и с независимым видом нажимали ногами на весы в момент взвешивания, работая в этом случае парами. Закручивали в мешки тяжёлые камни по углам, а потом во время ссыпа в общую кучу крепко держали мешок за концы, чтобы камни, не дай бог, не вывалились сверху собранного хлопка, грозя привести в бешенство местных погонял.
    Под пулемётными взглядами надзирателей ползли через линию фронта на соседнее поле, переплывая, между прочим, ров с водой и улучшив момент, когда местные жители, что работали по соседству, уходили на обеденный перерыв, воровали хлопок из огромных ватных курганов, набивая и утаптывая заранее приготовленные мешки.
    Нападали на загруженные под завязку собранным хлопком трактора поздно вечером, когда они медленно двигались от совхозных полей к центральной усадьбе, напихивая ненавистным хлопком все сэкономленные мешки и пряча их в придорожных зарослях. Утренняя роса и влажность соседних рисовых полей делали их к завтрашнему дню ещё весомей.
    Фантазия работала только в одну сторону. Мало кто помышлял среди нас о настоящем и бескорыстном труде. Не мудрено, что, рапортуя о сдаче  миллионов тонн "белого золота” государству, совхозы путались в своей же бухгалтерии. Фактическая цифра ощутимо отличалась от победных рапортов. Кроме повального воровства и приписок был ещё и студенческий труд. А значит и изощрённые авантюры, и ловкие аферы.
    Но были и передовики коммунистического бесплатного труда. Из наших двух групп, живущих в одной казарме с двухъярусными деревянными нарами и печкой в углу, таких было только двое. Наш отличник Бараков и болезненно трудолюбивый Казаков из параллельной. Остальные были нормальными людьми.
    Полуузбек ещё вещает. А армия студентов уже стоит напряжённая, с виду готовая к свершению трудовых подвигов, к работе в поте лица и до потери пульса. Но совершенно не готовая к сбору ваты в количестве 70 килограммов на бедную и уже голодную душу, ежедневно.
    Как говорят бывалые солдаты: кто не был — тот будет, кто был — не забудет (в нашем случае 49 ватных дней).
    Всё было за эти полтора месяца. Всё — это значит всё! И ад, и рай полусамостоятельной, но и полусвободной жизни. Была забастовка на 7-е ноября, когда нас вывели на работы, презирая тем самым Красный день советского календаря. Были три или четыре дня проливных дождей, когда хлопок собирать было нельзя, и мы томились в своих казармах от безделья и тоски. Играли в записочки с девчонками из соседнего барака. Дружили не видя друг друга, посредством листочков мятой бумаги в клеточку и почтовых агентов. Была одна баня за все сорок девять дней изнурительной работы. Были работы по ночам на кухне для отстающих в социалистическом соревновании. Это кто собирал ежедневно менее сорока кило злополучной ваты. Были побеги в соседние сёла за пряниками, сигаретами и вином. Поимки и карцеры. Были имитации различных заболеваний — от дизентерии до радикулита. Были набеги на соседнюю молочно-товарную ферму сразу после ночных работ на кухне. Парное молоко в сорокалитровых бидонах — что может быть полезнее и вкуснее.
    Были каждодневные обеды прямо в поле, в пыли и сырости, когда чашки перед приёмом пищи протирались хлопком, а мылись после еды второй кружкой чая, если удавалось её выпросить у строгих поваров — старших товарищей — демобилизованных студентов вторых-третьих курсов. Были долгие, часовые походы пешком на поле. Утром в предрассветных сумерках, вечером в лучах заходящего усталого, как и мы, солнца. Колонна студенческого этапа растягивалась на два-три километра пути, задерживая движение автотранспорта. Пять километров этапом на поле и пять обратно. Если повезёт — на тракторе. Везло редко. Было обучение игре на гитаре, правда, безуспешное, ввиду почти полного отсутствия слуха. Старые кинофильмы, игра в карты и сотни анекдотов перед сном в бараке на пятьдесят шесть человек мужеского пола.
    Вот об этом, не обо всём, конечно, но о самом примечательном и наиболее интересном, на мой взгляд, я и хотел бы рассказать, назвав небольшие зарисовки времён солнечной юности и беззаботного времяпрепровождения просто "Ватными” рассказами”. Не славы ради, а только для изложения на бумаге мучающих и постоянно всплывающих в памяти воспоминаний. Лица, улыбки друзей, шутки и первые стихи, страхи и приключения, — всё это до сих пор греет душу и сердце, обременённые почти сорока годами земного существования.
    Начнём-с!
     Закат огромного южного солнца мы застали ещё в пути, шаркая по разогретому асфальту усталыми ногами. В пути — между убранным почти до конца полем и корявым строением нашей казармы, уныло смотрящим своими полузакрашенными окнами на нас, бредущих с пустыми мешками и громыхающими в сетках кружками и чашками.
    С медленно оседающей на землю октябрьской темнотой мы ступили на территорию нашего лагеря.
    Лампочка над входом в наш барак уже горела. Над её мутным и болезненным светом ореолом кружили мошки и комары. Печь топилась, о чём сообщал нам жидкий, но усердно валящий в небо дым. Со стороны кухни неслись если и не благоухающие, то всё одно аппетитные запахи готовящихся макарон по-флотски.
    Нам предстояло умыться под стоящими прямо на улице рукомойниками, привести в порядок свою одежду и ужинать. Короткий вечерний отдых не предвещал никакой новизны. Болтовня на нарах, стирка носков, написание писем и построение на вечернюю поверку. Для меня наверняка экзекуцию. В тетради приёмщика напротив моей фамилии сегодня красовалась жирная "тройка” и не менее толстая "шестёрка”. Ну и фиг с ними! Тридцать шесть — тоже число, а значит имеет право на существование. На кухню так на кухню. Вчера картошку с парнями жарили, сегодня что-нибудь тоже придумаем. Ужин прошёл мирно и скучно. Усталый студенческий люд уныло скоблил ложками по чашкам, обжигался жидко заваренным чаем и разбредался по лагерю. Уже слышались переборы гитар, весёлый смех и включённая радиотрансляция. Лагерь был усталым, но не сломленным. Незатейливый отдых привносил в бараки искры веселья, а молодость возвращала разбитым телам силу.
    Наша компания собралась вместе почти сразу, только Серёга Тищенко задержался с братом у оврага. О чём-то беседуя с неизменными жестикуляциями.
    Эта идея родилась первой у Валерона. Наш Парамоша где-то разузнал, что в соседней деревне, в двух километрах от лагеря, местные жители продают молодое вино на разлив. Рубь — литр.
    Так кто же против! Нас четверо — собственно я, Генка Ушаков, Валерон да Серёга Тищенко. Пить или не пить, вопроса не было. Был вопрос в банке и количестве. Серёга, пришедший от брата, включился в совет.
    — Считайте, что банка уже есть. Я знаю, где взять. Но только одна, трёхлитровая. Пойдёт?! — подытожил он.
    Мы радостно и согласно закивали. Пошуршав по карманам, собрали три рубля, два из которых были мелочью.
    Пойти сговорились втроём. Серёгу, как уже поработавшего и притащившего действительно относительной чистоты банку, оставили для прикрытия. Подстраховать в случае поисков, да и предупредить на подходе, где лучше переходить по возвращении границу лагеря, чтобы не напороться на "гестаповского” милиционера.
    С богом! Ушли тихо, "по-аглицки”, ни с кем не попрощавшись. В кромешной тьме, с трудом ориентируясь и шарахаясь от каждого куста, перевалили за овраг, прошли вдоль поля и по тенистой, но нераспознанной аллее каких-то высоких и густых деревьев, быстрым шагом через полчаса дошли до деревни.
     Нас никто не ждал. Искать пришлось долго, полагаясь только на удачу и везение. Только через двадцать минут нашли долгожданный дом. Часы показывали пять минут десятого. А значит до начала вечерней поверки оставалось ровно пятьдесят пять минут.
    — Вино есть? — Валерка даже о приличиях забыл. Ни тебе "добрый вечер”, ни "мир вашему дому”.
    Хозяйка, дородная и дружелюбная русская женщина, не обиделась. Правда, тоже не поздоровалась. Фонарь над забором немного покачивался от набежавшего тёплого ветерка.
    — Есть, — весело, с прищуром осмотрев нашу запыхавшуюся компанию, она растворила дверь в заборе пошире. — Сколько вам?
    Мы показали нашу ёмкость.
    — Три литра!
    Генка, перестраховавшись, переспросил:
    — По рублю литр, так?!
    — Так-так, давайте свою кринку, — хозяйка протянула мозолистую руку. — И ждите здесь.
    Здесь так здесь. Лишь бы не долго ждать. Стрелка прямо на глазах бежала по своему кругу. Чего-чего, а времени у нас было в обрез. Терпение лопалось на глазах. Валерка уже нервно смолил свою "Приму”, а Генка ходил кругами у забора. Моё самообладание было не лучше.
    Часы показали уже почти половину десятого, когда дверь вновь отворилась, и наша медлительная спасительница вынесла наполненную молодым красноватым вином банку. Сунуть её в авоську было секундным делом. На этот раз мы не забыли про приличия и хором выдохнули:
    — Спасибо!
    На всякий случай, скрашивая отсутствие приветствия и надеясь на дальнейшее сотрудничество (не искать же снова по дворам), я пожелал ей спокойной ночи. В ответ она только улыбнулась и захлопнула скрипучую калитку. Фонарь в последний раз качнувшись в нашем присутствии, пожелал нам доброго пути и хорошей выпивки.
    Мы рванули. Как на пятьсот!
    Назад, по буеракам, оврагам и вдоль полей и огородов, бережно и поочерёдно прижимая драгоценную ношу к своим молодцеватым телам.
    Ещё издали мы увидели строящийся в каре лагерь. Время — без малого десять. Суета, гомон. И наш маяк. Тищук дефилировал около умывальников. Нас скрывала темнота. А она — верный друг студента.
    Всё удалось на славу. И запрятали банку под окном нашего барака, и вовремя успели в строй.
    Вечерний разбор "полётов и пролётов” прошёл по стандартной схеме. Мне и ещё десятку "счастливчиков” выпала честь нести полуночную вахту на кухне. Мои "тридцать шесть” были не минимумом, но далеко за чертой среднего арифметического. А по нему наши боссы и мерили. Ниже черты бледности. Ниже начиналась уже синь, или работа на кухне. Что-что, а средним человеком я не был.
    Договорившись со своими собутыльниками о встрече на нарах после 12 часов ночи, я заступил на чистку картофеля, из которого вальяжные повара готовились завтра варить нам очередную бурду. Мы уже месяц как пребывали в уверенности, — кулинарного образования ни у кого из них не было и в помине. Всё варилось на "глаз”, но не на вкус. Но бог им судья, а также будущие жёны.
     Мысль, светлая, доложу я вам, мысль о банке вина несла меня в работе к заоблачным высотам. Не пьянства ради, а компании! Всё в руках спорилось, вертелось, носилось. Пронеслось и время, извечный обманщик.
    Бывает же, что и не хватает его, а летит, как угорелое. А как торопишь его, подгоняешь, так упрямым ослом упирается, ползёт, хоть трактором стрелки двигай. В этот раз всё сошлось в наших настроениях и траекториях. Не прошло и четверти ночи, как я уже снимал промасленный пограничный ватничек под нарами, вдыхая свежими ещё лёгкими тяжёлый запах мужской спящей компании.
    Трижды просить соседских Валерку с Генкой не пришлось. Если б вот денег я попытался у них взаймы, да среди ночи, выклянчить, так то совсем другой коленкор. А то — вино трескать. Это как приглашение на бал. Сон у обоих, как гонгом к обеду сняло.
    И полезли мы в другой угол, на нары, к Тищуку. Тихо, шёпотом, как молодая группа партизан на очередную диверсию.
    Серёга, можно сказать, почти бодрствовал. Почти ждал. А если точнее ещё, то спал сном апостольским после празднования Пасхи. Будить пришлось так долго, что даже разлили раз по кружкам, плеснули в себя живительного нектара для согрева и смелости. Что-что, а она нам требовалась сейчас как никогда. Наш бессменный бдительный милиционер бродил где-то поблизости, не столько сон наш охраняя, сколько пытаясь кого-нибудь, где-нибудь, да ещё и с кем-нибудь застукать. Мания такая у него была. Может, даже с детства. Он так и говорил нам, причём всегда со злостью и сильным акцентом:
    — Я вась вивиду всех на чистый воду!
    Вот и сейчас его дальнобойный фонарь вычерчивал круги на другом конце плаца. Расстояние приличное, но не убедительное. Начни оно сокращаться, так и нам станет не до вина. У нас тоже всё сократится. До минимума.
    Тищук проснулся, чуть не взвизгнул, когда Валерка капнул ему на нос винца для дегустации. Сел, протёр пребывающие в объятиях Морфея глаза и протянул руку за кружкой.
    Мы рассмеялись, тихо, дружно и уже с известной долей той самой смелости, от которой даже море Лаптевых по колено. Так и сидели, по-казахски, кружком, четыре друга на нарах в студлаге, — счастливые, слегка хмельные, но уже и довольные этой жизнью, каторгой хлопковой.
    Ночь была — что надо. Даже в маленькое мутное окошечко, почти против Серёгиной лежанки, были видны россыпи чистых тёплых звёзд, отсвет жёлтой луны, бегущей по другой стороне нашего барака, и гордые пики тополей, ровным рядом уходящих вдоль оврага к светлому горизонту. К светлому будущему. На пересечение с Млечным путём.
    Всё хорошее и доброе быстро кончается. Вот и наша банка с вином подходила к концу. Живительная влага растворилась в крови, согрела озябшие и усталые души. Ну и, конечно, не без головы. По ней пришёлся самый сильный удар. Всё вокруг звенело, пело, воздух в бараке не казался уже таким спёртым, нары безобразными, а все приятели-студенты виделись просто сказочными добрыми персонажами. Спящими красавцами.
    Беда всегда приходит внезапно, как и война. Настоящая война. И всегда откуда ни возьмись. Но на этот раз она пришла именно оттуда, откуда мы её и ждали. Из входной двери. Никаких привидений и призраков. Беда влетела в барак, с грохотом отбрасывая дверь к стене, в образе вездесущего милиционера-маньяка. Профессионального! Фонарь, а он казался нам уже и не  онарём, а мощным прожектором, ударил по нарам слева, неумолимо прорезая темноту на своём пути. Вниз, правее, снова вверх, изучая и попутно дактилоскопируя тела, движения, звуки. Гиперболоид, блин! Это был полный конец, если не сказать более! Крандец, как говорят водители автокранов.
    Распоряжаться последними секундами, что скрывали нас в темноте, пришлось уже поодиночке. Как кому бог помог. Как кого положил. Серёга, оказавшийся в лучшей ситуации, просто упал замертво на своём родном месте. Ему и в "Спортлото” всегда везло, то рубль, то пять выигрывал.
    Валерка с Генкой упали тут же рядом, обнимая с двух сторон щуплого Адрюху Бочкарёва. Он во сне и не сопротивлялся. Принимал реалии как должное. А мне достался, в экспромтном прыжке, кусок нар в углу, где мирно похрапывали Сашка Алеев с Витькой Шамриным. Я втиснулся между, пытаясь хоть как-то прикрыть своё тело их внушительными спальными мешками. Оба почувствовали какой-то дискомфорт. По очереди двинули меня под рёбра с разных сторон, причём Витька довольно чувствительно, ещё и пробормотал во сне: "И когда ты угомонишься, Сашка?!”.
    Фонарь был уже рядом. Вернее, прямо над нами. Мент услышал-таки все наши перемещения, падания и зарывания. Стоял в двух метрах от меня и как волк прислушивался к лежавшим у ног жертвам.
    Крови жаждал, гад!
    Банка! Боже мой, так мы её даже не спрятали. Холод и жар одновременно пронзили тело, выступая холодным потом на лбу. Хмель испарился, видимо, вместе с ним. Сейчас найдёт, и тогда всё, вплоть до повешенья. Кружки ещё, а запах. Запах точно учует, волкодав азиатский!
    Пауза висела секундная, но длинная как ночь по всё той же теории о времени. Вместе с паузой висела и тишина, если не считать всех естественных звуков спящей усталой казармы-барака. Никто не шевелился излишне и не выдавал отсутствия сна в столь поздний час. Маскировочка у нас была отработана что надо!

    Полностью рассказы читайте в журнале.
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (21.10.2011)
    Просмотров: 974 | Комментарии: 1 | Теги: Фёдор ФАТИН | Рейтинг: 5.0/1
    Всего комментариев: 1
    1  
    hands
    мне понравилось!

    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz