Пятница, 21.07.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    Ш. а-Мил. Французский роман; Фотограф Изя; «Чусовой»; Троечник Егор из 8 «б». Рассказы
    № 8, 2011

    Французский  роман

    Штаб армии генерала от инфантерии Антона Ивановича Глинки находился в единственно пригодном для этого назначения здании, совсем недалеко от станции.
    Утреннее совещание закончилось, и в штабе царила обычная рабочая обстановка. Сновали туда-сюда вездесущие курьеры. Гонцы лихо рапортовали, откуда и от кого и вручали со свежими сургучными печатями пакеты. Приводили и уводили лазутчиков и пленных. Молодые, юркие штабисты вносили и уносили утверждённые, вновь скорректированные карты.
    Успел побывать на приёме у генерала и местный землевладелец Храпов, вернувшийся сюда с войсками и наводивший теперь порядок, не без помощи армии, на своих владениях. Огромный баул со снедью, который он оставил в приёмной, был как нельзя кстати, наступало время обеда.
    Дежурный по штабу, капитан Сомов, уже успел заглянуть в баул и отхватил кусок балыка, отчего испачкал руки и искал взглядом, обо что бы их вытереть, как двери вновь открылись и в помещение вошли два рослых с виду ординарца. Они слегка придержали за собой двери, что означало одно — в штаб пожаловал высокий чин.
    Так оно и случилось. Спустя мгновенье в дверях появился человек, в хорошо ухоженной бурке, в прекрасном кителе из дорогого сукна и в блестящих, отражающих всякий свет, высоких ботфортах.
    Вошедший, переступив порог, поднял голову и оглянулся вокруг.
    Капитан Сомов тотчас узнал в вошедшем главнокомандующего вооружёнными силами России Александра Васильевича Колчака.
    — Смирна-а-а! — затянул Сомов, быстро опустив руки и утирая их за спиной о китель.
    Он браво шагнул к главнокомандующему для доклада, но тот жестом остановил его и спросил:
    — А скажите мне, капитан, что, Антон Иванович у себя?
    — Так точно! — выпалил Сомов и, сделав шаг к двери, взялся за ручку, чтобы открыть её перед ним.
    Колчак уже был готов ступить вперёд, как взгляд его задержался на одном из присутствующих, в кителе без знаков различия, и он, вдруг улыбнувшись, прошёл и обнял этого человека.
    — Поручик Млынский! — сказал главнокомандующий, откинув голову, как будто желая узнать, не ошибся ли он. — Да, это точно Вы! Как же, помню, помню! Да помните ли Вы наш ледовый поход?! А я вот всё помню и даже сейчас бросил бы всё и снова в такой поход! Ну как Вы, голубчик? Как Ваши дела?
    Млынский бросил короткий взгляд на окружающих и смущённо пожал плечами.
    — Понимаю, понимаю, — согласился Колчак, принимая смущение поручика за скромность. — Что же поделать, голубчик, война! Я помню Ваше мужество, поручик. Такие люди ещё будут нужны России! Берегите себя! Дай Бог свидимся!
    Он ещё раз обнял Млынского и отпустил его.
    Повернувшись, он увидел в дверях уже появившегося в них генерала Глинку.
    — Антон Иванович! — сказал главнокомандующий. — Принимайте гостя! У меня тут паровоз сломался, обещались быстро отремонтировать. Так что приютите уж на время! Будем считать, что я к Вам с инспекцией!
    — Безмерно рад видеть Вас, господин главнокомандующий! — ответил генерал и, шагнув назад, открыл проём двери.
    2.
    Этот день, конечно, был историческим для Антона Ивановича.
    Оставшись наедине не только с главнокомандующим вооружёнными силами России, но и верховным правителем Российского государства, за обедом и непринуждённой светской беседой генерал был просто счастлив.
    Он уже сейчас представлял себе, как сегодня же вечером, за ужином, в кругу близких ему офицеров будет рассказывать им об этой встрече.
    Антон Иванович старался не пропустить ни слова из того, что говорил главнокомандующий. Понимая состояние генерала, Александр Васильевич баловал его своими воспоминаниями и рассуждениями о будущем России, не забывая отведать на столе всё, что было в бауле землевладельца Храпова.
    "Нужно будет всё это немедленно изложить на бумаге, — думал Антон Иванович. — Это как нельзя кстати к моим будущим мемуарам!”.
    Генерал уже был в затруднении от складывания на полки своей памяти всего того, что говорил Колчак, как дверь спасительно отворилась, и вошёл капитан Сомов, очевидно, с докладом об окончании ремонта паровоза.
    — Разрешите доложить господин главнокомандующий?! — обратился Сомов.
    — Обращайтесь, обращайтесь, — ответил за верховного правителя генерал, поскольку тот сидел спиной к капитану.
    — Господин главнокомандующий! Разрешите мне пояснить Вам о человеке, которого Вы назвали поручиком Млынским?
    Колчак развернулся к капитану и с интересом на лице спросил:
    — Что же Вы, капитан, хотите мне доложить о поручике Млынском?
    Сомов бросил быстрый взгляд на генерала, и тут же собравшись, доложил:
    — Млынский — красный командир, господин главнокомандующий, взят нами в плен два дня назад, приговорён к повешению и ожидает исполнение приговора. Видя Ваше к нему отношение, я решился доложить Вам.
    Лицо главнокомандующего изменилось, и он в некой растерянности взглянул на генерала. Антон Иванович немедленно поднялся и почему-то решил изъясниться:
    — Господин главнокомандующий! Согласно Вашему указанию…
    — Оставьте, оставьте, генерал, знаю! — перебил его Колчак. Он нервно побарабанил пальцами по столу, взглянул на капитана и сказал:
    — Жаль, жаль. Ну что же, исполняйте!
    — Простите, не понял? — склонился к нему капитан.
    — Что же непонятного? — Александр Васильевич беспомощно повернулся к генералу.
    — Идите, капитан, идите. Пусть вешают! — замахал руками генерал на капитана.
    Капитан искоса взглянул на главнокомандующего, щёлкнул каблуками и вышел.
    3.
    Когда состав, наконец, подали, главнокомандующий в сопровождении генерала и свиты вышли из штаба и пошли в направлении станции.
    Был солнечный, но довольно морозный день.
    Александр Васильевич и генерал Глинка неторопливо шли впереди всех по узко очищенной от снега тропинке прямо до станции, оптимистично обсуждая состояние дел на фронтах.
    Шумный крик ворон отвлёк внимание главнокомандующего, и он, подняв голову, увидел, как неприятно изменился пейзаж дороги, по которой уже проходил к штабу.
    Почти у самой станции, прямо рядом с тропинкой, по которой они шли, на виселице застыли вновь повешенные по приговору красные.
    Колчак сразу узнал среди них поручика Млынского, по его кителю без знаков отличия.
    Виселица была так близко к тропинке, что слегка раскачивающиеся трупы, казалось, заденут проходящих по ней людей.
    У самой виселицы главнокомандующий на мгновенье остановился и взглянул на тело поручика. Млынский был без сапог, видимо, кто-то снял их перед казнью. Тело успело замёрзнуть и одеревенеть. На большом пальце правой ноги застыла небольшая сосулька мочи, которая стекла по штанине.
    Не желая обращать внимания на свою секундную слабость, главнокомандующий продолжил путь.
    Вскоре поезд тронулся, и Александр Васильевич с удовольствием сел дочитывать французский роман под стук колёс, увозивших его в глубь Сибири.


    Фотограф  Изя

    1.
    Ну, скажи ещё раз! Ты не знаешь о фотографе Изе?! Боже ж ты мой, он не знает фотографа Изю!? Да что же ты можешь знать, если ты не знаешь фотографа Изю!
    Так, слушай сюда! Фотографа Изю знал и помнит весь наш город. Появился он у нас в тридцать первом, нет, вру, в тридцать втором году. Ну совсем как д’ Артаньян в городе Менга, если ты, конечно, знаешь этот город. Только если отец д’Артаньяна подарил ему в дорогу свою шпагу и жёлто-рыжей масти мерина, то отец Изи подарил ему фотографический аппарат и повидавший виды свой костюм.
    О да, костюм! В этом костюме, он, верно, и должен был помереть, но отдал его почему-то Изе. Судя по заплаткам, в этом костюме отец Изи пережил со своим фотографическим аппаратом и Первую мировую, и Гражданскую войны, да и к тому же он был на два размера больше. И не в том смысле, что больше размера одежды Изи. Он был в два раза больше самого Изи. Да так, что если бы у Изи был брат-близнец, они бы прекрасно уместились в этом костюме оба!
    За аппарат ничего не скажу. Сразу было видно, что за ним ухаживали лучше, чем за этим костюмом, да что я снова о нём, будь он неладен!
    Аппарат, весь такой блестящий, лакированный, какой-то там знаменитой бельгийской или немецкой фирмы, на треноге, вот. Я так думаю, что отец его, да и сам Изя потом, с него пылинки сдували.
    Да он и сейчас в отличном состоянии, стоит в городском музее, рядом с фотографиями Изи.
    Да-да, не забудь заглянуть в наш музей, там половина истории нашего города на фотографиях Изи.
    2.
    Так вот, появился он у нас в тридцать втором, ах да, я уже это сказал!
    Такой вот весь худой и в этом костюме. Он быстро снял себе угол, тут недалеко от площади, и уже на второй день появился на площади со своим чудесным аппаратом.
    Не скажу что появление Изи произвело на жителей города огромное впечатление. Увы, даже наоборот. Все с недоумением и даже как-то сердито обходили его высокую худощавую фигуру и аппарат. И только детвора весело приняла его как новое явление своей жизни. Они дружно окружили его, изумляясь ширине его штанин, и, конечно же, каждый из них хотел прикоснуться к этому странному блестящему ящику на ножках, и бедняга Изя не знал, как избавиться от них. Он заискивающе смотрел в глаза прохожих, но они важно проходили мимо, словно никогда не знали, что такое фотография, и не видели живого фотографа вообще.
    Так прошло два дня. Изя уже совсем отчаялся, когда, наконец, появился первый клиент в его жизни.
    Был уже конец рабочего дня, и люди возвращались с работы домой, как вдруг из толпы прохожих отошёл человек и направился прямо к Изе, окружённому шумной толпой детей.
    Немного в годах, начинающий седеть мужчина, в белом костюме и широкополой шляпе на голове показался Изе каким-нибудь бухгалтером, но на самом деле это был известный в городе мастер-парикмахер Лиманский Мирон Степанович.
    Этот степенный и уважающий себя человек взглянул на Изю, потом на его аппарат и произнёс волшебные и долгожданные слова:
    — Ну что, молодой человек, будем сниматься?
    Да-да, он так и сказал: "Будем сниматься”!
    Изя растолкал мальчишек и едва сам не уронил аппарат. Он поставил стул перед Мироном Степановичем и как можно вежливее сказал:
    — Конечно, прошу вас, садитесь!
    Лиманский оглянулся вокруг, убедился, что на него с интересом смотрят прохожие, и со знанием дела опустился на стул, широко расставил ноги и опёрся руками на свою элегантную тросточку.
    Изя слегка поправил воротник рубашки Мирона Степановича и засуетился у аппарата. Он несколько раз появлялся и исчезал за аппаратом и, наконец, сказал:
    — Внимание, снимаю! — и щёлкнул заветной кнопочкой на вытянутой руке.
    Вот так случилось первое фото нашего дорогого Изи.
    Нет, это не было фото Мирона Степановича на фоне городской площади. Это было его фото на фоне доброй половины городской детворы, отчего Лиманский казался директором местной гимназии со своими учениками или, скорее, миссионером в окружении нечёсаных и немытых бразильских детей.
    Изя от волнения забыл убрать детвору за спиной Мирона Степановича. Но тот был так доволен снимком, что держал его у себя на работе на зеркале, и ещё многие годы подросшие из этого фото парни с любопытством разглядывали себя на фотографии за спиной ещё, оказывается, не совсем старого тогда мастера Лиманского.
    3.
    Прошло ещё два дня. Однако никто больше фотографироваться не хотел. И Изя уже подумывал — не переехать ли ему в другой город. Но, наконец, наступило воскресенье, и площадь заполнили толпы людей, весёлых и нарядных. И не надо думать, что все они побежали к Изе фотографироваться, увы, нет. Они даже детей своих забрали от Изи, словно в его блестящем ящике была бомба. Но была среди них первая красавица города Оксана Приходько, ну да, она ещё у нас потом директором школы работала. А тогда была она красивая и оттого капризная девица, и в этот день она легко нашла повод для своего очередного каприза. Оксана заявила кавалеру, что хочет сфотографироваться, и тот, благо денег у него в кармане хватало, с облегчением согласился исполнить это желание. Впрочем, "исполнил желание” наш Изя, но с таким мастерством, которое потом всегда отличало его фотографии. И всё. Больше капризных красавиц в этот день не нашлось. Но на другой день Изя притащил на площадь с человеческий рост афишу, похожую на двойные раздвижные лестницы. И на этой афише он приклеил всего две свои фотографии, которые сделал в этом городе. Эффект превзошёл все ожидания! Нашлась целая рота капризных девиц, которые потребовали от своих кавалеров, чтобы их фотографии также красовались в центре города. Бедные кавалеры даже доплачивали Изе, чтобы тот приклеил фотографии их зазноб на афишу. Дела Изи сразу пошли на поправку. Ну а первое семейное фото, также украсившее афишу, вызвало настоящий бум среди жителей города. И если вы видели нарядно одетую семью, идущую по улицам города в направлении площади, можно было не сомневаться, что они шли к Изе, они шли фотографироваться. Стало модным фотографироваться с приезжими гостями. Их напряжённые, с выпученными от натуги глазами лица легко выделялись на фото среди поднаторевших позировать местных жителей.
    4.
    На Изю стали поглядывать местные красавицы, а претендентки и вовсе часами досаждали ему на работе, мешая клиентам и мастеру совершать очередной шедевр. Но, не они, а портниха Галя, старше его на целых пятнадцать лет, стала первой его, можно сказать, любовью в этом городе.
    Так, особо в глаза это не бросалось, и только соседки Гали судачили, как по утрам из окна её спальни сначала выбирался сам Изя, а потом уж она очень аккуратно передавала ему с рук в руки его драгоценное орудие труда — аппарат. Почему в окно? Да боже ж ты мой! Потому что Галя была амужней женщиной и вскоре их любовь закончилась, поскольку муж вернулся домой с военной службы. И этот муж, пожалуй, был единственным в городе человеком, который не знал, что костюм, который так ладно сидел теперь на Изе, был когда-то в два раза больше его. И перешитый в одну ночь его угодливой и страстной женой, придал фотографу тот шарм, который присущ, пожалуй, всем фотографам мира.
    К осени власти города определили его на работу, и теперь он уже имел свою комнату, рядом с известным уже вам парикмахером Лиманским, с которым они навсегда стали верными друзьями.
    Потом Изя ненадолго исчез. Оказалось, у него умер отец. Он привёз с собой доставшиеся ему в наследство несколько альбомов фотографий отца и свою подругу детства, дочь друзей семьи отца по имени Руфь.
    Об этой Руфи можно было бы написать отдельный роман. Как выяснилось позже, свои отношения они успели оформить ещё в родном городе. И поэтому Руфь прибыла в наш город на полных правах жены нашего Изи. Она родила Изе четырёх дочерей и сына, красивых, как она сама, но слава богу, скромных и молчаливых, как Изя. Очень скоро Руфь располнела и постарела, но её язык от этого ничуть не утратил своей остроты.
    О, этот язык Руфи! Если бы в этом суетном мире был чемпионат на самого языкастого человека, то Руфь, несомненно, вошла бы в историю города как многократная чемпионка и обладательница всех мировых рекордов. Мало того что язык Руфи работал как мельничные жернова, перемалывая, как зерно, все сплетни и слухи, но только и только она знала обо всём на свете. Неслучайно в нашем городе никогда не было справочного бюро, зачем, если для этого у нас была Руфь?!
    Эта женщина всех достоинств, и её единственным недостатком была, пожалуй, бешеная ревность к Изе.
    Всё свободное время, которое было у Руфи, она проводила на работе или на площади вместе со своим Изей! Интересно, когда она успевала кормить, обстирывать, воспитывать свое немалое семейство?!
    Эти посещения были настоящей мукой для Изи. Руфь не только поила Изю чаем и кормила вкусными пирогами, но и бдительно следила, чтобы он, не дай бог, прикоснулся к какой-то клиентке. И увы, тогда у Изи получались не самые лучшие снимки.
    5.
    Будущее казалось Изе и горожанам безоблачным и светлым. Каждый надеялся только на лучшее для себя и детей. И афиша Изи была полна счастливых и беззаботных лиц.
    Но вот наступил тридцать седьмой год, и многие клиенты Изи и Мирона Степановича вдруг исчезли. Сначала Изя и Лиманский спрашивали друг друга, куда же пропадают их клиенты, но потом просто молча вздыхали, если в разговоре узнавали, что снова кто-то из их знакомых уже никогда не придёт к ним.
    На следующий год, весной, когда Изя снова появился на площади со своей афишей, людей, прогуливавшихся по ней, стало намного больше. Для многих Изя был как бы той самой перелётной птицей, когда его появление на площади означало, что зима кончилась, скоро придут тёплые дни и всё будет хорошо. И снова, в выходные дни, люди заполняли площадь, радуясь весне и встрече друг с другом.
    Но однажды на площади появилась чёрная машина.
    Она сердито сигналила людям, требуя дороги. Объезжая толпы людей, пофыркивая, обдавая всех газом и пылью, она доехала до места, где стоял Изя, и остановилась.
    Из машины вышли двое военных и, поправив портупеи, двинулись к Изе.
    Площадь мгновенно умолкла, было слышно, как падает вода городского фонтана. Все смотрели в сторону Изи и его афиши, от которой немедленно разошлись зеваки.
    Военные не подошли к Изе, они направились сразу к афише. О чём-то переговорив, они встали по разные стороны афиши, со знанием дела разглядывали её и отрывали некоторые фотографии.
    Карточки были хорошо приклеены и поэтому рвались в клочья. Эти клочья срывались с рук военных и разлетались по площади, падая под ноги людям.
    Люди молча наблюдали за военными, и когда они закончили свою работу и уехали, многие тоже разошлись по домам, аккуратно обходя клочки фотографий под ногами.
    Изя тоже ушёл, но на следующий день он снова был на площади. И все увидели — он ничего не сделал с афишей, и белые пятна, словно раны, зияли среди улыбающихся лиц.
    И только на следующее лето Изя заклеил их новыми фотографиями.
    6.
    Да, когда случилась война, Изю на фронт не взяли. У него зрение было плохое. А вот Мирон Степанович сам ушёл воевать и не вернулся. Наш Изя очень переживал, когда его друга не стало. Тогда такое горе было у многих.
    Люди редко приходили на площадь, и клиентов было совсем мало. И тогда Изя, зная тех, у кого мужья или отцы были на фронте, часто фотографировал бесплатно.
    Он только просил:
    — Улыбайтесь! Пусть они верят, что мы их любим и ждём на этой площади! И тогда они обязательно вернутся.
    Но вскоре стало ясно, что многие не вернутся на эту площадь никогда. И их родные, проходя по площади, часто останавливались у афиши Изи и плакали, увидев на снимках тех, кто погиб.
    И таких людей становилось всё больше и больше. Этого не могли не заметить работники горкома, окна кабинетов которых выходили прямо на площадь.
    — Надо что-то делать, — сказал однажды секретарь горкома. — Нельзя чтобы это продолжалось. Это плохо действует на моральный дух народа. Надо убрать эту афишу. Но сделать это так, чтобы не обидеть Изю и не вызвать у народа ненужных вопросов.
    И вот однажды, в разгар рабочего дня, когда на площади почти никого не было, он появился там в сопровождении двух сотрудников.
    Вежливо поздоровавшись с Изей, он обошёл афишу и, вернувшись к фотографу, сказал:
    — Изя, горком ценит тебя как одного из лучших тружеников города, а также твоё мастерство. На последнем заседании горкома принято решение определить твои фотографии в наш городской музей трудовой и боевой славы.
    И не успел Изя и рта открыть, как эти два сотрудника схватили афишу и понесли в сторону музея. А секретарь, довольный своей задумкой, улыбнулся им вслед и, повернувшись к Изе, сунул тому в руку немного денег.
    — Это тебе, Изя, на новую афишу, — сказал он. — Вот как одолеем фашистов, пусть на ней будут только счастливые лица.
    И как в воду глядел. Очень скоро пришёл День Победы. И заблестели глянцем новые фотографии на новой афише Изи. А там все удалые и весёлые лица, все в орденах и медалях, да рядом с родными и любимыми.
    И снова появилось много работы у Изи. Через пару лет афишу стали заполнять карточки с новорождёнными детьми, потом, когда они пошли в садик, школу. А выпускные школьные вечера! У Изи были фотографии всех выпускников нашего города. И у меня, конечно, да что там, у детей моих только фотографии Изи!
    А афиша та, старая, так в музее и находится. Там всегда и стульчик рядышком, старенький такой, под стать афише. Так до сих пор народ к ней ходит. Я как там бываю, так обязательно кто-то на стульчике сидит и всё смотрит. Приходится в очереди стоять. Я тоже сижу там долго. У меня отец не вернулся.
    7.
    Когда Изи не стало, каждый знал об этом. Гости города, наверное, думали, что хоронят какого-то партийного вождя. Но это было не так. Народ хоронил Изю. Какая-то старуха вынесла из дома своё фото, которое ей сделал Изя, и так стояла на дороге, по которой должны были его пронести. И тогда это сделали все, весь город. Все стояли у дороги и  держали свои фото на руках, словно иконы, благословляя усопшего в его последний земной путь.
    Ты не поверишь, многие плакали, и я плакал, ты не поверишь! Такой вот он был добрый, а ведь вроде и незаметный в жизни.
    Вот ведь дела такие. А ты вот глянь, видишь вон того молодого человека с аппаратом? Так это Савва, сын Изи! Тоже мастер классный, между прочим.
    Ха! Когда он молодой был, они с одним своим другом решили сфотографировать всех девушек нашего города! И как они это сделали? Дружок его сел на велосипед, а Савва, так тот позади, на багажнике. Сфотографировали, да. А главное все фотографии отпечатали. Говорят, что столько плёнки и бумаги перевели на это, что Изю едва не хватил удар! Досталось, говорят, тогда Савве на орехи! Ничего, зато теперь вот при деле, старается.
    А мне вот кажется, что Изя всё-таки лучше фотографировал, как-то душевнее, что ли. М-да, вот ведь как иногда о душе-то вспомнишь…

    Полностью рассказы читайте в журнале.
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (18.10.2011)
    Просмотров: 806 | Комментарии: 1 | Теги: Шакир а-Мил | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    1  
    Как всегда, блестяще! Восхищаюсь вашими произведениями. Думаю, пора замахнуться на большое произведение. Успехов вам в творчестве!

    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz