Понедельник, 29.05.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [52]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 243
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    К. Кешин. Прекрасная Ольмиер; Адмирал Виго. Рассказы
    № 8, 2011

    … Старичок, милый мой Максим, не могу тебе передать, какое потрясение, а правильнее сказать, сотрясение души и сердца я пережил, когда читал твою вдрызг замызганную эпистолу, Бог знает из каких времён добравшуюся до твоего покорного слуги и, как оказалось, не совсем забытого друга. Да не кипятись, не кипятись, не возмущайся: "замызганную” не к содержанию относится, а к внешнему виду твоего неожиданного и странного письмеца. Вообрази, в моём почтовом ящике, проржавленном, как выброшенный на сушу допотопный пакетбот из малоизвестного рассказа Александра Грина, давным-давно утратившем даже подобие замка-запора, внезапно обнаружился мятый-перемятый, изжёванный, словно его пробовал на вкус африканский болотный бегемот, конверт. Разумеется, некоей излишне любопытной личностью вскрытый, конечно же, той же личностью бесцеремонно прочитанный, с пятнами будто бы от самогонной бурды на самом послании (хорошо хоть селёдку из бакалейной лавочки в него не заворачивали).
    Так вот, Максимчик, данным письмом поверг ты меня в двойное изумление.
    Перво-наперво тем, что всплыл… а как же иначе прикажете толковать такое непредвиденное и ошеломительное событие? из дней юности моея, когда кругом во множестве теснились, как писал страстно-грубый деревенщик и праведник Василий Макарович, ныне безвозвратно пересекшие Лету (к счастью, не все, не все… пока) "други игрищ и забав”. Ныне, как ты понимаешь, в далёком и невозвратном прошлом остались и "забавы” и "игрища”, что же про "други”, то в верных друзьях теперь всё больше числятся боржоми пополам с кефиром да неразлучный со мною нитроглицерин. Ладно, ладно, это, разумеется, жалобные песнопения крепко пожилого человека, а в целом нечего сетовать на судьбу. Она оказалась довольно милостива ко мне, не в пример прочим. Кстати, тебя-то она — судьба, значит, — помиловала или отнеслась сурово? Что-то об этом ты не пишешь, так что, скорее всего, обошлась не слишком ласково…
    А второе изумление — твой "запрос” по поводу "подруги” всё тех же юношеских, можно сказать, студенческих "игрищ и забав”, Жени Теслик. Здесь я надолго-надолго замолкаю, то есть, замираю в пространном, ностальгически-горестном раздумье над компьютерными клавишами. Вот какая странность, старик. О Жене Теслик никаким образом, хочешь — верь, хочешь — не верь, много лет совсем даже и не вспоминалось. Почему так, не знаю. Ведь, когда я возвратился из Харькова, где пару лет отсидел на университетской скамье да круто не поладил с благозвучною, дай ей Бог самостийного здоровья, украинскою "мовою”, какие поразительные знакомства свалились на меня той провинциальной осенью на родине!.. А знакомство с нею… О!.. Верно пела Изабелла Юрьева: "Только раз бывают в жизни встречи…”. Ладно, ладно, пусть Вадим Козин: какая разница, всё равно "Мне сегодня так больно, Слёзы взор мой туманят…”.
    А знакомства (одно другого интереснее и увлекательнее) состоялись многие, в том числе и с тобою, тогда худеньким белобрысым парнишкой, денно и нощно бредившим "Рамаяной”, "Калидасой”, санскритом и прочими головоломными буддистско-индийскими премудростями, которые для меня, стойкого поклонника шишкинского "Утра в сосновом лесу” и саврасовскиих грачей, которые, если верить пионерскому песеннику, "на крыльях весну принесли”, как в те времена, так и поныне остались великой тайной за семьюдесятью семью печатями. И очень хорошо помнится мне тот чудесно погожий осенний денёк, совершенно золотой, когда ведомый тобою чуть ли не за руку, проследовал я за калитку тихого, словно бы законченно уездного-губернского садика, и вскоре поднимались мы по чисто выскобленным ступенькам шаткого крыльца. Под ним спуск в подвал, а мы через большую открытую террасу — Господи, какое приволье! После городской малометражной коммуналки! — не то чтобы робко, но как-то смущённо вошли в просторную квадратную комнату. И навстречу поднялась с дивана — или софы, или оттоманки, не знаю, не помню, старик, подскажи, что же ты на меня одного взвалил мучительно-прекрасную обязанность вспоминать? — та самая Женя Теслик, о которой столько было слышно да ни разу не видно…
    Минутку, Максимушко, минутку, мобильник играет "Лили Марлен”. Кому бы это с утра пораньше запонадобился твой любезный друг?.. А! Деловой неотложный звонок, ничего не поделаешь, придётся с ответным посланием повременить.
    "Докончу после как-нибудь…”. Откуда цитата, вестимо? Как это не припомнишь? Всё-таки тоже филологическое образование получил, хоть и с иностранным акцентом. Ты на каком факультете-то учился? И закончил, закончил, помню хорошо и хорошо закончил, краснодипломный ты наш. Просто санскрит как-то вытеснил конкретную привязку: то ли английский, то ли французский… Ну ладно, старик, приходится спешить, пока прощаюсь.
    Надеюсь, почти что неразличимый адрес твой , который я старательно, знак в знак, чёрточка в чёрточку, царапаю на ответном конверте, поможет и моему письму добраться до тебя. К несчастью, все положенные (или приложенные?) почтовые штемпели, увы!.. пропали безвозвратно в пасти неизвестного бегемотика, скажи спасибо, что вообще не слопал, видно, не голодал безвестный африканец. К тому же ты по неистребимой твоей безалаберности ни дня, ни месяца, ни года указать не посчитал нужным. Слава Богу, что хоть одно понятно, что писал ты мне из того самого ближневосточного государства, которое наша Женя считала родиной своих библейских предков.
    Пока, старик, отзывайся. А за мной не заржавеет…
    2.
    Так, Максим, на чём мы остановились, в каком месте нашего совместного прошлого в данный момент пребываем? Ничего, что пишу спустя два месяца? От тебя-то пока ни ответа, ни привета…
    Значит, навстречу нам, нет, старик, извини, может, непростительно затрагиваю твоё мужское самолюбие, но и тогда, и сейчас, чувствовал и чувствую по сей день, что юная, пронзительно прекрасная (так что сердце мгновенно и надолго заболело, ой, куда же это я задевал нитроглицерин? Так, под язык её, спасительную таблеточку, под язык!) женщина именно меня с первого взгляда отличила и что каким-то таинственным образом озникла меж нами до поры до времени невымолвленная, непроизнесённая, однако же прочнейшая, никому не подвластная, кроме нас самих, связь. Платоническое воссоединение душ с первого взгляда, если хочешь. Витание в эмпиреях. Любовных. Приближаясь к Полям Елисейским, как сладостно всё это припоминать…
    Сначала даже глаз, как бы невежливо это ни выглядело, не мог от новоявленной женщины отвести. Смотрю и смотрю, время от времени словно глотаю что-то (горло напрягается, потом отпускает), вот и насмотрелся на всю оставшуюся жизнь. До мельчайшей чёрточки помню живой манящий блеск угольно-чёрных волос, соответственно имелась толстая витая коса, мило-женственно лежавшая на смуглой шее, лицо также приятно смуглое, около левого глаза, ближе к виску, крошечная родинка, еле заметные усики (вот она, точная примета восточного — ближневосточного — происхождения). И эти крохотные, как бы забавно-насмешливые усики, как ни странно, и привлекательности, и женственности облика сильно прибавляли. И ещё — Женина пикантная полнота, а в движениях некая округлая мягкость, веяние нежности почти что неземной, а в то же время — от этой конкретной "дочери Евы” исходил такой мощнейший ток соблазна, что только держись…
    Мы и держались… Точнее, держали в неловко растопыренных пальцах чашки с почему-то никак не остывающим чаем, страшась ненароком эти самые драгоценно-хрупкие чайные предметы выронить, а то и просто раздавить.
    И вот стал я понемногу да потихоньку оглядываться кругом. Осмелел настолько, что даже встал из-за круглого стола, покрытого роскошной бархатной скатертью тёмно-вишнёвого цвета, начал по комнате ходить да осторожно похаживать. К окну подошёл, на садик засмотрелся, всё привыкал, короче говоря, в гостеприимном доме обживался. Обстановку, Максим, откровенно скажу, помню вроде бы сквозь сон. Вот окажись каким-то непостижимым образом вновь в той комнате, смогу сказать, она или не она, а чтобы сейчас в топографической точности воспроизвести, нет, нет, не получится… Помню только огромный старинный буфет, и стёкла в нём непроглядно-рубиновые, гранатовые — вот, скорее всего, так надо определить.
    Про круглый стол сказано уже, про диван-софу-оттоманку тоже. Какая-то ладная, симпатично-домашняя теснота вызывала слабое, однако же явственное желание пребывать в данной уютной обители постоянно. Безразлично, кстати говоря, на каких правах. В какой безжалостной вечности исчезла навсегда эта комната? И если бы не ты, не возник бы под моим пером её полустёртый временем, почти что неразличимый облик.
    Но вот тебе то, с чем время не справилось.
    Так вот, пока ты втолковывал лукаво-ошеломлённой Жене нечто махабхаратски-санскритское, я, можно сказать, обомлел от непривычного картинного оформления стен, повторюсь, гостеприимной (с лестницы-то не спустили!) домашней обители. А что ты хочешь? У меня-то дома, да и в твоей квартире также — голые стены с довоенной (имеется в виду первая мировая) побелкой. Итак, там были три или четыре пейзажика — очень-очень цветных, причём всё осень да осень; золота, киновари вперемежку до шокового ослепления; видать, вот в этом самом садике за этим самым окошечком и добыты живописцем красочно-изящные осенние виды.
     Но что пейзажи! Меж ними как-то грозно-тревожно затесались два портретных рисунка. Размером побольше, чем пейзажи, к тому же вертикальные; пейзажи-то все, как один, горизонтальные. (С этюдника — на стенку, не иначе!). Портрет номер первый — Пушкин Александр Сергеевич собственной персоной. Взгляд прямой, невозможно спокойный, но не умиротворённый, и требовательный, хладнокровно вопрошающий. Облик великого поэта прежние прижизненные и послежизненные изображения не повторяющий, а, тем не менее, Пушкина узнаёшь сразу и одновременно думаешь: "А ведь способный человек рисовал!”. Некая портретная правдивость — при всей психологической глубине, понятное дело, — несомненна.
    Не знаю, как ты, Макс, в ту пору, тем паче, ныне, когда ты в бедуинско-иудейских пустынных палестинах обретаешься, а вот я лишь краешком глаза захватив тогдашний рисунок под номером два, молниеносно его опознал. Описываю. На корточках, как-то в безнадёжном, беспросветном отчаянии сгорбившись, сидит, пригорюнившись, печальная старуха. Иссохшая, костлявая, щёки ввалились, скулы остро выступили, босая, руки повисли. Одежды на ней как бы и нет никакой. Подзадержалась что-то на свете несчастная старушенция, давно Господом в небесные края вызвана, ангельский конвой в полной готовности, да вот присела на обочине перед дальней — неземной уже — дорогой. Да-да, вот это и есть "Прекрасная Ольмиер” — великая скульптура великого Родена. Мастер, как известно, вдохновлялся полным горчайшей иронии стихотворением Вийона на тему быстротечности времени — Ольмиер волшебно-прекрасной была, самое меньшее, за полвека до того, как она попала сначала под перо поэта, а спустя столетия — под резец скульптора.
    Само собой, не репродукция и не зарисовка, сотворённая в парижской мастерской-музее скульптора, а, так сказать, вольный графический пересказ. Талантлив, талантлив, шибко талантлив неизвестный рисовальщик, ничего не скажешь. Однако, если у Родена глаза прекрасной Ольмиер полны такой неизбывной грусти-скорби, что от острой жалости к красавице, с которой столь беспощадно расправилось время, дыхание перехватывает, то взор нашей скорчившейся старухи, несмотря на горькую задумчивость, почти столь же сурово-требовательный, что и вопрошающий пушкинский взгляд. Да, не приводилось, честно признаться, до той поры встречаться с подобным искусством…
    Посмотрев, как я, словно кот учёный, который всё ходит на цепи кругом, деликатно-осторожно, чуть ли не на цыпочках, дефилирую перед портретной парой, Женя как бы между прочим проронила:
    — Это Миши… Миши Картанова работы… — Нет, не та фамилия, не та, пока не могу воспроизвести… Может, потом припомню…
    Я лишь руки развёл, будто приготовился, чтобы ладони к перекладинам креста прибивали: "Мол, от восторга перед очевидным художническим талантом и дара слова можно лишиться”. За что и был отмечен благосклонным — взглядом без промедления, а в дальнейшем — и отношением. Каким именно и "как это всё произошло” (не забыл, как мы отплясывали под песенку "Всё хорошо, прекрасная маркиза” в бравурно-лихом исполнении отца и дочери Утёсовых? Вопросительная строчка несчастной маркизы — из той самой песенки).
    Тебе не терпится, чтобы повествование продолжалось… Не знаю, не знаю… Во-первых, месяц бежит за месяцем, ты что-то помалкиваешь в  ответ: а если соскучусь — твоего отзыва дожидаться?.. При всём при том, это же и невежливо, не я к тебе набивался просителем, а ты, так что поторопись. В твоём ивритско-идишском царстве-государстве с письмами наверняка не столь бесцеремонно обращаются, как в твоём дорогом, неужели бывшем (кошмар какой, старина!) отечестве. Смотри, смотри хорошенько, а то ещё одно-два письма сочиню, а после и расстанемся. Как бы теперь не навеки, друг ты мой сердечный…
    Во-вторых, нелёгкая это работа, неподъёмная, по правде говоря, вспоминать…
    3.
    Так вот, коротко про этого самого Мишу в двух словах. Мне так и не довелось познакомиться с означенной персоной, хотя некоторое время Ваш всё ещё (несмотря на пока ещё простительную Вашу же эпистолярную безответность, чтобы не сказать безответственность) покорный слуга из мастерских живописцев и графиков не вылезал. На его небольшой выставке не то чтобы посмертной, но в странном, непонятном и никем не объяснённом отсутствии мастера, всё больше натюрморты были, действительно, уверенно набросанные быстрым и смелым карандашом (углём, конечно, или сангиной). Никакого намёка ни на Пушкина, ни на Родена в представленных рисунках и в помине не имелось. Но это так, к слову, поскольку Миша этот самый пропал-таки без вести: то ли самоубийством завершил свой творческий путь, то ли, как поговаривали, попал с приступом белой горячки в сумасшедший дом, да так там безымянно и остался. Кто бы мог подумать, что его судьба таинственно и непредсказуемо присутствовала роковым предвестием и в судьбе нашей обаятельной Жени Теслик, чьи поклонники только что не топтались вожделенно около её крыльца: как вскоре стало ясно, не мы были первыми, не мы стали последними…
    Про поклонников, что ли, речь зашла. Ладно, расскажем заодно, что знаем, вернее, что помним. Народишко к нашей соблазнительно-полненькой (не ущипнёшь, чёрт побери! — Не обращай внимания, Максим, прошу тебя, на чуть озорноватую эротику в духе бунинских "Тёмных аллей” — это раскованность стиля и ничего больше) и очаровательно-миловидной Женечке подбирался — или она сама подбирала — всё больше интеллигентный, то есть, робкий. Лапать-хапать, грубо приставать не то что "не моги”, как-то не шли к её дому разные простительные в юности, шаловливые женско-мужские телодвижения. Тем более, упаси Бог, неосторожные выражения. О нецензурщине, которой так обожала щегольски бравировать приличная публика, и речи — в буквальном смысле, естественно — ни впрямую, ни в эвфемистическом пересказе, не возникало.
    И отчётливо запомнилось, как в один прекрасный тихий вечер, скорее всего, весенний — на носу госэкзамены, под мышкой гениальный, жаль, так и не проштудированный "Синтаксис” Гвоздева — в одиночестве, ты почему-то вместе со всеми своими, теперь-то наверняка стопроцентно чужими, браминами, йогами, Рабиндранатами и Вивеканандами, пропал, растворился, истаял, подхожу к крыльцу заветному, волненьем чудесным томим. Что и говорить, влекла Женечка милая, нравилась, даже о полной и решительной влюблённости подумывалось. Кстати, теперь, глядя на монитор компьютера, соображаю (вот тугодум так тугодум, 

    Полностью рассказы читайте в журнале.
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (18.10.2011)
    Просмотров: 653 | Теги: Константин Кешин | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Спасибо!

    Спасибо, хорошее стихотворение.

    Где-то читал, что талантов у нас пруд пруди, всех невозможно
    перечислить.
    Заблуждение, однако. 
    Поэт – явление весьма редкое, парадоксальное, противоречивое.
    За дар слова надо дорого платить – жизнью, каторгой,
    судьбой.
    Среди разрухи, убожества, предательства увидеть чистыми
    глазами ребёнка
    первозданную красоту природы, «тронуть трепетные струны
    человеческой души».
    Владимир Гундарев не успел допеть до конца свою песню о
    любви.
    Теперь будем по воспоминаниям современников, как из мозаики,
    складывать его образ.
    Читатель Егор Дитц поделился с нами сокровенным, получилась
    интригующая история.
    По крайней мере, не шаблон. Оказывается, писатели приезжали
    и выступали прямо на
    заводской площадке. Рабочие знали стихи наизусть. Интересное
    время – советское прошлое!
    Почему всё перечёркиваем и не берём самоё лучшее в нынешнюю
    жизнь?
    На всех каналах телека – реклама и еда, будто страшная
    голодуха в стране. Стихи читайте,
    господа, почаще для похудения и профилактики скудоумия.
    Талл.

    Два четверостишия показались мне достойными внимания:

    Любимый, словнобабочка, у сердца вьётся,
    Да в руки взять никак не удаётся,
    Верь, то, что можно подержать в руках,
    Уже обратно сердцем не берётся.
     ...
    Сарказм убогий
    множества мужчин,
    Как он легко под женским взглядом тает!
    Благоразумие легко его сменяет,
    Ведь для сарказма нет уже причин…

    По-моему - хорошо и изящно!


    Людмила, здравствуйте! Кажется, в 1981 году  по путёвке Союза писателей  мы с Владимиром Гундаревым проводили творческие встречи в городе Темиртау. Приходилось выступать перед самой различной аудиторией: студентами ,школьниками, учителями, инженерами, рабочими, милиционерами и сидельцами, новобранцами и ветеренами. Публика была весьма начитанной и неравнодушной. Честно отработав почти две недели кряду, мы позволили себе отметить такое событие, а потом долго гуляли по насквозь продутому ветрами проспекту Металлургов . Размышляли о смысле жизни, о писательских судьбах, о деятельности литературного объединения«Магнит». Володя был внимательным и чутким собеседником. Он угадывал ростки дарования и бережно относился к людям. Мы поражались мужеству тех, кто воздвиг Казахстанскую Магнитку.
    Когда рухнул Союз, и многие беспомощно барахтались  среди хаоса, В.Р.Гундарев сумел совершить невозможное – нащупать точку опоры и создать на пустынном  месте остров надежды – русский журнал «Нива», чтобы каждый пишущий, взобравшись то ли на пьедестал, то ли на эшафот мог сказать своё Слово. И я, после потерь, потрясений, разочарований, ухватившись за соломинку, прибилась к зелёному берегу Поэзии, где царили братство, уважение, взаимопонимание. И сам Мастер, попыхивая трубкой, в прошлой жизни то ли капитан, то ли шкипер, то ли бывалый морской волк, вернувшийся из кругосветки, бесконечно выслушивал произведения абсолютных гениев-самородков и указывал на промахи и даже ошибки в правописании. И они смиренно соглашались с ним, отбросив заносчивость, высокомерие, леность. Но где ещё могли согреть  и приютить озябшие души мытарей-поэтов?
    Невозможно свыкнуться с мыслью, что его уже нет. Чувство сиротства ощутили родные и близкие,читатели и авторы. Где-то там, с заоблачных высот, он взирает на суету сует и великодушно прощает всех нас за несусветные поэтические бредни, словно ему одному известно, для чего людям нужны стихи. Глубинная связь с народом ощущается в творчестве Николая Рубцова, Михаила Анищенко-Шелехметского, Владимира Гундарева. Недаром стихотворение «Деревня моя деревянная» стала любимой песней горожан и сельчан. Светлый, добрый талант несёт радость людям. У меня нет кумиров, я не поклоняюсь идолам, но таким поэтам надо ставить памятники на земле. Хочется верить, что появится книга памяти Владимира Романовича Гундарева. Помните, как в своём первом сборнике /1973 г./ он обратился к соплеменникам:
    Есть начало начал – основа.
    А такое простое слово
    и такое мудрое слово
    лишь присниться может во сне, -
    это чувство живёт во мне.
    Только этим прекрасным словом
    можно было назвать его
    это слово – Любовь!.. Любовь…
    В нём земля вместилось и небо,
    и степного цветка колдовство.
    Если б этого слова не было –
    я бы сам придумал его…
    Спасибо всем, кто причастен к поэтическому конкурсу «Мой родной дом»!
    Любовь Усова.

    Класс! очень понравилось! heart

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz