Среда, 26.07.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    А. Каиркен. Оазис Пустыни; Светлое сердце; А в степи качается ковыль и плачет ветер. Новеллы
    № 3, 2011

    Акбота КАИРКЕН
    — родилась в 1993 г. в Алматы, но уже на протяжении одиннадцати лет живёт с родителями в Астане. С первого по четвёртый класс училась на казахском языке в лицее № 9, позже перевелась в школу "Мирас”, где обучалась на русском языке. В 2010 году окончила школу и уехала в Канаду в университет на факультет политологии.
    В "Ниве” выступает впервые.
    Яркое белое солнце пустыни стояло точно в зените, пока мы ехали по песчаным барханам, которым не было конца и края. Жгучий воздух раскалённой пустыни наполнял лёгкие, песок щипал глаза, и тело изнывало от обступавшей жары. Я попытался успокоить расшалившиеся нервы, ведь тугой узел раздражения не должен был помешать моему долгожданному отдыху. Семейная поездка — это занятно и весело, но не тогда, когда дети тащат тебя на разные горки, водяные туннели и сафари. О да, сафари. Кстати, именно сейчас я и нахожусь на сафари. Красно-рыжий песок, отливающий золотом восходящего солнца из-за немыслимо безграничного и одинакового горизонта. Куда ни кинь помутневший взгляд — везде пески, кое-где виднеются лишь тонкие и безобразные на первый взгляд кустарники, дерзко смеющиеся над моим рассудком. Пролетая на скорости мимо них, кажется, что тот кустик скривил мне рожицу, а этот нагло ухмыльнулся. Закрыл глаза и откинулся на спинку кожаного сиденья. Водитель, заметив моё состояние, лишь ухмыльнулся себе под нос, и я уверен, что звук, вырвавшийся из его губ, на родном языке имел значение "турист”. А дело было так…
    Прохлада отеля приятно остужала кожу и обдавала свежестью, пальмы, посаженные в глубокие горшки, разрисованные верблюдами и прочими фигурками, стояли в сторонке, мягкие диваны так и звали присесть, заказать освежающий коктейль, покурить кальян…
    — Папа, папа! — ко мне подбежали мои дети.
    Дочка, ей как раз сейчас двенадцать лет, забавная она у меня, любимица. За ней сразу степенно, так как и положено его возрасту, подошёл сын. Высокий, с каштановыми курчавыми волосами, он был моей копией, только характером, кажется, в жену. А младшенькая сидела у матери на руках и мило улыбалась беззубой улыбкой. Родные. Любимые. Мои. Я отпил небольшой глоток из красивого, резного, ручной работы бокала и задал вопрос, с чего это такой переполох. Незамедлительно, прямо ко мне на колени сзади кто-то кинул брошюрки, они веером разложились, представляя самые живописные места, с надписями "не пожалеете”, "только попробуйте”, "отдых для всей семьи”… Разными картинками и увещеваниями пестрели они, и было интересно наблюдать, как вся семья выбирала, что же включить в своё расписание. Жена, с самым что ни на есть  серьёзным взглядом изучала каждую, с улыбкой трепала дочь по волосам и кусала губы,что-то спрашивая у гида. Я всё так же молчал. Пускай сами выбирают… Вот так всё и началось. Шопинг, поездки в Абу-Даби, зоопарки, самый глубокий каньон, купание в Индийском океане. Сначала всё выглядело довольно безобидным, но, когда дело дошло до аквапарка, я впервые почувствовал, что это мучительно. Когда меня потащили на седьмую по счёту головокружительную горку, я сдался и уполз под зонтик к лежаку, где уже загорала жена. А теперь… да, теперь сафари…
    Машина, конечно, не летала и не совершала разные кульбиты, как делали некоторые другие смельчаки, — мы предупредили, что с нами дети. Впрочем, детям было весело, а вот я страдал "песчаной болезнью”. Не знаю, есть ли вообще такое, но в моём лексиконе с недавнего времени есть. Тошнило, кружилась голова, и я, кажется, давно был зелёным. Дурацкая тряска…
    Мы сидели на разложенных разноцветных подушках, перед нами располагался круглый стол, неподалёку, рядом с такими же столиками, весело потрескивал огонь. Шатры, стоявшие полукругом, были наполнены людьми. Вон там, кажется, арабка раскрашивает девушкам руки хной. Ого, моя двенадцатилетняя дочь уже в очереди, как и ожидалось… Неподалёку слышался весёлый задорный смех, парни забирались высоко на песчаную горку и оттуда, становясь на доску, скатывались. Сын, несомненно, где-то там… Смех людей, улыбки, приветливые взгляды, благовония, которые витали в ночном воздухе, наполняли всё существо каким-то радостным упоением. Небо над головой такое тёмное, пурпурное, мерцало тысячами звёзд. Запах жарящегося где-то мяса приятно щекотал ноздри. Мелькание людей в разных одеждах между столиками и улыбки сливались в хоровод и представлялись лишь частью декораций. Покой охватил всё тело, кажется, этот путь, что я преодолел практически с огромным трудом, я выдержал достойно, и теперь это окупилось. Моя маленькая Принцесска потянула меня к верблюду. Ну-ка сяду-ка на него я с ней, ей должно понравиться. И как в знак того, что я протянул дирхам беззубому, обгорелому на безжалостном солнце арабу-старику, который тут же спрятал бумажку в складках одежды, нас поднял этот корабль пустыни. Интересное чувство, а малышке понравилось ещё больше. Смеётся, хлопает в ладоши и гладит животное.
    Мы уже сидели за столиком, успев поужинать, теперь просто попивая горячий, очень чёрный, но на удивление сладкий чай, и слушали плывущую по воздуху музыку. Тонкими гранями она рассыпалась и расплывалась, захватывала, завораживала. И в такт музыке трещал огонь, где-то за обочиной нашего Оазиса жила своей жизнью пустыня. Действительно, пока пели инструменты, мне казалось, что некогда прочтённые в детстве сказки из "Тысячи и одной ночи” живо вставали перед глазами. Вот султан в богатых шёлковых одеждах, а в углу притаилась красавица, певучим голосом рассказывавшая необыкновенные истории востока. Раскрашенные хной руки покоятся смирно на коленях, глаза полуприкрыты, она сама захвачена историями, сердце бешено бьётся в груди, а голос течёт по воздуху как мёд, согревает. Загорелая кожа красиво оттеняет пушистые чёрные ресницы, глаза лукаво улыбаются, а волосы рассыпались по плечам и спине. Тонкая лёгкая одежда облепляет изящный стан девушки, и сам султан, погружённый в рассказы, дивится красоте девушки…
     Плавная ненавязчивая музыка прекратилась резко, тем самым вызвав негодование в душе. Раскрыв глаза, я успокоился. Кажется, какая-то танцовщица будет исполнять восточный танец. Пускай, быстрее бы…
    Ритмичная, отбивающая такт музыка оглушила и вывела из состояния оцепенения. Девушка, одетая в шёлковые штаны и топ, с обнажённым животом, густыми волосами и бежевой хной на загорелых руках, пустилась в пляс. Её лицо, полускрытое тонкой тканью, излучало загадочность и неповторимость образа. Мне даже показалось, что сама Шахерезада ожила и решила благословить своим танцем эту памятную ночь. Гибкое тело двигалось в такт музыке, руки то взмывали, то опускались, голова откидывалась назад в экстазе. Быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц, беглый, но такой красноречивый. Снова взмахивает руками, и кажется, будто ночная бабочка порхает над огнём, вот-вот опалит свои прекрасные крылышки… Я любовался, любовался, наверное, впервые в своей жизни чьими-то танцами. Она действительно была прекрасна. Её тонкие запястья с браслетами, возносясь вверх над головой, звонко позвякивали, ножки не запутывались, и казалось, почти не касались земли, живот и бёдра были пластичны настолько, что каждое движение отдавалось чувством благоговения внутри. Красота, спустившая с небес и теперь радовавшая взгляд усталого путника. Неожиданно меня кто-то дёрнул за полы брюк, я удивлённо обернулся и к своему раздражению понял, что от изумления и восхищения даже встал с места. Дети смотрели на меня поражённо, жена — с неким неудовольствием, те, кто сидели, усмехались. Я разозлился и, не садясь, пошёл на выход, из оазиса, минуя столики и сидящих. А чаровница из сказок всё так же танцевала…
    Вдыхая ночной воздух пустыни, который к моей несказанной радости был прохладен, я закрыл глаза. Перед моим восхищённым взглядом всё ещё танцевала Она, Шахерезада.
    Где-то слышались голоса, только не людские, это Пустыня разговаривала. В песок, убегая, юркнул скорпион, пролетела птица, покачивались те же голые кустарники. Но теперь, кажется, с милосердной улыбкой на кряжистых и шершавых ветках. Я повернул назад, ласково погладил морду животного, мерно и лениво жующего какую-то тростинку, и вернулся на прежнее место. Танцовщицы уже не было, снова играла ласковая музыка, так же шипело, жарясь на огне, мясо, и всё с тем же упорством блестели далёкие звёзды…

    Светлое  сердце
    Знойный вечер клонился к закату, едва ощутимый ветерок трепал ещё зелёные, чудно трепыхавшиеся на ветру листочки. Я иду по аллее медленно и с наслаждением вдыхаю воздух. Пряный, пропахший пылью и пропитавший всё вокруг запахом городской суеты, наполненный разными ароматами воздух окутывал всё существо и погружал в негу умиротворения, клубы привычного дыма и смога зависли серой, слегка просвечивающей дымкой вдали. Алма-Ата, такой я тебя люблю. Мне не нужен чистый воздух степи, бодрящая свежесть у моря. Кому из алма-атинцев вообще это нужно? Все привыкли к родному, близкому. Вечерняя суета машин, как обычно — столпотворение, радует усталый глаз. Всё-таки приятно идти пешком, тем более, когда расстояние небольшое. Как жаль тех  водителей и пассажиров, пыхтящих в железных коробках! Мне повезло: я могу насладиться вечерним очарованием сказочного города. Оранжевые полоски света, подаренные солнцем, словно широкими мазками художника очертили небо, пурпур ночи чуть проглядывал из-под облаков. Смешиваясь с заходящим солнечным светом, они радовали глаз своим прелестным розоватым маревом. Зажигались фонари, на город неспешно надвигалась ночь.
    С аллеи я свернула на узкую улочку, где раскидистые деревья оберегали тротуары, веяли прохладой и, распахнув объятия, цепляли взгляд случайных прохожих. Мой дом располагался чуть глубже, массивной верхушкой крыши приветствуя меня. Уже свернув к себе во двор, я ненароком увидела девочку, лет семи, может, восьми. Детское личико, обрамлённое чёрными, как ночь, кудряшками, выражало крайнюю досаду. Кулачки время от времени тёрли глаза, сердито и с упрёком. На пухлых щёчках виднелись тонкие дорожки от уже прошедших слёз. Я остановилось. Одетая в простое сиреневое платьице, она сидела на скамейке напротив моего дома, а на коленях у неё лежал маленький щеночек, чуть подрагивавший и жалобно скуливший. Он уютно расположился на худых коленках, время от времени нервно приоткрывая то один, то второй глаз. Не то любопытство, не то жалость заставили меня приблизиться к малютке. Она всё так же, не замечая меня, смотрела куда-то вдаль.
    — С тобой всё в порядке? — я присела на корточки, стараясь не касаться грязного асфальта.
    — Да, — буркнула девочка, мельком удостоив меня взглядом и вцепившись в шёрстку щенка
    — Отчего ты плачешь? — ну и с чего я стала допрашивать малышку? Не знаю.
    — Мне захотелось. — Она смешно надула губы и стала гладить животное по загривку.
    — Ты не потерялась? — заботливо спросила я.
    И впервые ребёнок взглянул на меня долгим и оценивающим взглядом. Дети — они ведь такие, всегда в озорных глазах может промелькнуть такое понимание мира, что и взрослые поражённо ахнут.
    — Тётенька, а вам щеночек не нужен? — она скосила взгляд на щенка и стала терпеливо дожидаться моего ответа. Взгляд её карих глаз горел решимостью и желанием пристроить собачку.
    — Не думаю, — я мягко улыбнулась. Она снова нахмурилась, губы сжались, а на глаза навернулись слёзы.
    — Нечестно, кого ни прошу, никто не хочет взять. Нечестно! — повторила девочка, ласково трепля щенка.
    — А ты почему не возьмёшь? — я улыбнулась и протянула руку к исхудавшему животному. Он осторожно смерил меня любопытным взглядом, обнюхал с пристрастием руку и неожиданно лизнул шершавым языком.
    — Мне мама не разрешает, — скривилась девочка и кинула взгляд на первый этаж дома. — А брат не помогает. Я хотела отдать его хорошим людям, но брать его никто не хочет, а мне его жалко.
    — Он чей? — мне неожиданно стало жаль девочку.
    — Ничей, нашла тут, под скамейкой, — пожала плечами она, а потом добавила: — А ещё мама говорит, что каждая девочка — принцесса, а значит, если бы я ею была, у кошек и у собачек были бы хозяева, я бы приказала.
    — Давай мне щенка, — неожиданно сказала я, улыбаясь минутному порыву, — я племяннице отдам, только помою его сегодня и к ветеринару свожу.
    — Спасибо, — широко улыбнулась она, двух-трёх зубиков не хватало.
    Она была такой забавной. И с чего это я решила взять его себе? Она благодарно протянула мне щенка, потрепала его по голове ещё раз и, соскочив со скамейки, бросилась к подъезду, сказав мне напоследок, что я, наверное, никогда не забуду:
    — А ещё мама говорила, что все в душе волшебники и волшебницы. Я ведь волшебница? Я так мечтала его отдать кому-нибудь, раз мне нельзя оставить. Спасибо вам, тётенька. Моё желание исполнилось!
    И с этими словами она проворно юркнула в тёмный подъезд. Я посидела ещё немного, держа в руках этот милый комочек шерсти, и задумчиво смотрела на то место, где только что стояла девочка. Умиление от жалостливой малышки ещё не отпускало меня. Какая добрая. Она, наверное, весь день просидела, прося прохожих взять к себе это существо. Интересно, а утратит ли она с возрастом это светлое чувство сопереживания? Как многие другие? Вот чем отличаются дети от взрослых: они умеют любить даже самое маленькое существо, сопереживать, их светлые сердца ещё верят в принцесс и волшебников. Я усмехнулась. Ладно, моя душа теперь верит, что щенка надо отмыть и отвести к ветеринару — это возвращаясь к насущному. Я встала и, бережно взяв уснувшего у меня на руках щенка, поспешила домой. Ещё долго не отпускали меня мысли о той девочке. Всё-таки побольше бы этому миру добрых людей.

    А в степи  качается  ковыль
    и  плачет  ветер
    Вечер в Алматы протекал как обычно: суетливое мельканье машин по широким магистралям и узким улочкам, тяжёлый, немного пряный воздух, с едва виднеющимися клубами смога, закат вдали, похожий на росчерк пера багряной краской по небосводу. Вдалеке виднелись верхушки величавых гор, снежных великанов, обступавших город кругом. Вереницы машин, как навьюченные караваны в пустыне, смиренно дожидались мгновения повернуть направо, налево или проехать вперёд. Пробки на дорогах уже давно привычное дело. Разогретый за день серый асфальт источал слабый запах пыли, машины то и дело носились вдоль дорог, а между ними пролегала узкая аллея. Зелёные высокие деревья держались осанисто и гордо, они ещё не теряли своего великолепия из-за желтеющей мишурой листвы, и далеко им было до момента, когда снежные налёты припорошат кряжистые ветки, одевая в зимний наряд и расписывая кроны витиеватым узором зимы. Прямой дорогой меж многолетних деревьев шла молодая женщина, держа за руку ребёнка. Девчушка была хороша собою и в своём желании познать окружающий мир — прекрасна. Чёрные глазки внимательно следили за каждой машиной, за каждой встрепенувшейся вороной или голубем, что уносился в закатную высь, и девочка улыбалась. Нежно, по-детски. Её не потерявшие своей пухлости щёчки тановились ещё милее, когда девочка озорно улыбалась и корчила смешливые рожицы прохожим. Да и прохожие улыбались, кивали головой и проходили мимо. Тонкие, немного жидкие волосы каштанового цвета, заплетённые в тугие косы, забавно болтались из стороны в сторону при резких поворотах головы.
    — Мама, мама, — девочка потянула свою мать за руку и, вытянув ладошки, растопырила пальцы, — у меня пальцы уже болят, я сегодня играть больше не буду.
    — Ну и не играй тогда, смотри, пальчики не повреди, ладно? — женщина с едва заметной сетью морщинок возле глаз мягко улыбнулась и потрепала дочь по волосам. В правой руке она держала небольшой длины чёрный музыкальный футляр.
    — Мам, скажи, а папа обрадуется, если я выиграю? — её взгляд стал спокойнее, он больше не искрился от радости и нетерпения, теплее, в нём проявилась лёгкая чуткость, но, в то же время, и тревожнее: детское сердце судорожно сжималось и напряжённо билось "тук-тук-тук”.
    — Конечно, душа моя, конечно, Аннельчик.
    Тяжело вспорхнула птица с ветки, пролетела очень близко от девочки и, взмахнув крыльями, растворилась в тлеющем яркими, от рыжего пламени до тёмного, местами пурпурного, красками небе. Но ребёнок не заметил и этого. В голове крутились разные вопросы, а детское воображение рисовало картины одна не лучше другой.
    Закат догорал последними красками…
    ***
    В большой комнате на стене кремовой расцветки были нарисованы огненно-красные розы — то распустившиеся, то ещё в бутонах, которые, казалось, поёживались. Это было, конечно же, заблуждением, но создавалась атмосфера ломкости, нервозности и отчаянного желания бороться… Письменный стол, длинный гардеробный шкаф и кровать рядом с окном, задёрнутым лёгким тюлем, составляли обстановку в комнате. Девочка, сидевшая на пуфике, нервно ёрзала, закусив губу. Наконец, собравшись с мыслями, она соскочила и резво бросилась к футляру, горделиво покоившемуся на аккуратно застеленной кровати. Внутри на мягких красных подушечках лежало сокровище. То, без чего она уже не мыслила себя. Домбра. Казахский национальный инструмент, лакированный, из светлого дерева, двухструнный, лёгенький, лежал у неё на острых коленках. Она задумчиво водила по корпусу, дотрагивалась подушечками пальцев до тонких струн, до узоров, сплетавшихся вместе, мизинцем касалась маленькой округлой дырочки, прислушивалась к собственным ощущениям. Тишина. Она слышала только, как трепыхалось сердце в груди и не желало биться спокойнее. Аннель взяла в руки инструмент, повертела его, покусывая губу, и, наконец, решившись, потихонечку стала играть. Сначала мелодия лилась легко и свободно. С силой, словно галопом, неслась музыка, в воздухе висело неуловимое, непонятное и неизведанное. То резко высокие ноты переходили в плавные, чуткие, нежные, и так же с немыслимой быстротой сменялись тяжёлыми, горячими и пылкими. Музыка то вздрагивала, то смеялась, внезапно плакала, а  отом молилась. Музыка жила. Тонкие пальцы искусно взлетали то вверх, то вниз, извлекали немыслимый союз звуков и дрожали в нетерпении. Острая струна больно отпечатывалась на пальцах. Понемногу боль и усталость разливались тупым жжением. Вдруг музыка, свободно парящая в воздухе, стала надрывной и болезненной. Звуки будто бы лились нехотя, с сопротивлением, и девочка уже не попадала по нотам, горячилась, брала то выше, то ниже. В необычайно сложный отрезок игры Аннель, снова ошибившись, опустила руки. Играть не хотелось. Вроде бы былые репетиции проходили удачно, а накануне конкурса руки дрожали, сердце прыгало перед невидимой толпой зрителей и, казалось, что лёгким не хватало воздуха. Уверенность в собственных силах необъяснимо и незаметно испарилась.
    Легонько отворилась дверь, и в комнату вошла мама. Она выглядела довольно озабоченной собственными проблемами и не заметила странного состояния девочки.
    — Иди спать уже, душа моя, — она поцеловала в лоб дочь и добавила: — Удачи тебе завтра, всё будет хорошо, выспись хорошенько, ладно? Я в тебя верю, у тебя всё получится.
    — Мам, — жалобно позвала девочка, не отпуская тёплой материнской руки и прижимаясь к ней ещё сильнее, — мам, когда братик родится, он будет слушать, как я играю? — Она погладила рукой небольшой выпуклый животик и слабо улыбнулась.
    — Конечно, будет. Ты его научишь, если захочешь. Всё, а теперь иди спать, — сказала мать и, заботливо поправив прядь волос, спадавших на лицо дочери, вышла из комнаты.
    Тени плясали странной рябью на потолке и стенах, освещаемых фарами проезжающих машин. Тёмное небо, усыпанное многочисленными звёздами, излучало какой-то мягкий и спокойный свет, только на душе лучше не становилось. Девочка повернулась набок, прочь от окна, лишь бы не смотреть, и зажмурила глаза.
    "Мне так страшно… А вдруг я проиграю? Мама обидится? Ведь я столько раз играла, это мой четвёртый год. Уже четвёртый класс… Я… проиграю, и папа больше не похвалит меня? Что он скажет, когда приедет? Разочаруется… мама… улыбнётся ли она мне? Она так верит в меня… Нельзя так верить, нельзя. Ведь я могу проиграть”.
    Нерадостные мысли сменялись одна за другой, а детское сердце трепетало, боялось, судорожно сжималось и тихо постукивало "тук-тук-тук”. И некому было утереть выступившие слезинки в уголках глаз. На подушке расползлось тёмное пятно, а тихие всхлипывания заглушало одеяло, в которое закуталась Аннель. Ночь была беспокойной, и уже уставшая от раздумий девочка зажала в руке краешек одеяла, словно это могло чем-то помочь или спасти её. Но  вот нахмуренное личико разгладилось, и она тихонечко засопела.
    ***
    Что такое степь? Это простор и свобода, безграничный полёт души и желаний, бескрайний мир кочевников. Место, которое не понять человеку, не видевшему её ни разу. Место, которое нельзя не любить или внезапно влюбиться. Ценность степи не понять разумом, её нужно определять сердцем, поклониться земле за то, что она есть, и закричать. Закричать от частья, радости и любви к этому миру. Место, которое веками служило приютом затерявшемуся путнику, кровом для семьи и полем сражений, где кочевники вновь и вновь отвоёвывали право жить здесь. Исконно казахская земля впитала в себя кровь сражений, песню свободного народа и по сей день помнит шаги иноходцев. Степь слышит песни акынов, задорный смех красавиц и шелест длинных платьев своих дочерей. Она бережно хранит в себе частичку тех времён, она не забудет прежних людей, помнит их прах и историю: степь жива. И душа её любит и хранит своих детей и по сей день. Степь — скрижали казахского народа, его колыбель и его приют.
    И сейчас степь, раскинувшаяся, красивая и безбрежная, слушала тихие напевы священного Полумесяца, шелест ковыля, впитывала в себя терпкий запах полыни, наслаждалась холодным сиянием небесных светил и просто жила…
    Аннель удивлённо стояла на сопке и сонно потирала глаза. Не было ни холодно, ни жарко, слабое чувство эфемерности растекалось по всему телу. Девочка не могла уяснить: наяву ли это, или она бредит? Но вроде засыпала у себя в кровати, значит, спит. Наверное… Она огляделась вокруг — жёлтая прожжённая солнцем трава, гордо покачивая головками, разговаривала между собой. Холодный голубоватый свет луны озарял всё вокруг, где-то вдали меркнул слабый отсвет. Он мерцал призывно и словно бы ждал, чтобы за ним поспешили. Девочка моргнула. Нет, ей это не почудилось. Всё так же горело неровным светом пламя. Сделала шаг, второй, третий…
    Пока Аннель шла по направлению к огню, колючая трава щекотала и даже немного царапала кожу, воздух, чистый и свежий, бодрил. О, как он отличался от родного алматинского, закопчённого смрадом машин и котельных! Едва видневшиеся в городе звёзды теперь сияли ярко и чётко. Запрокинув голову назад, можно было любоваться ими. Распростерев руки и вглядываясь в неясный мутный путь звёзд, понятный только им, застынуть навечно. Всматриваться в незнакомый узор на небосводе, с плавными покачиваниями слушать баллады ковыля, босыми ногами ощущать сырую чёрно-коричневую землю. Единение. С природой ли, с этим миром. А может быть, просто покой. Острый высокий крик разнёсся по степи, Аннель заметно вздрогнула и, тщетно щурясь, пыталась увидеть, что же всё-таки это было. А в небе мелькало нечто странное — больших размеров птица. Она кружила над головой, то снижаясь, то резко уносясь ввысь и возвращаясь.
    "Это что, птица?” — недовольно пробурчала себе под нос девочка и, словно проснувшись, уже не останавливаясь, пошла вперёд, подгоняемая любопытством и неизвестным ей чувством. Её кто-то звал туда, где горел огонь, там её ждали.
    Аннель удивлённо распахнула глаза и не могла понять, снова ли ей чудится? Хотя, если она во сне, то всё возможно: перед ней открылось то, чего она совсем не ожидала. Стояла юрта. Настоящая, которой вплоть до 20 века пользовались казахи. Немного опешив, она замерла неподалёку, не смея приблизиться. Обтянутая войлоком, разукрашенная, с высоким шаныраком, юрта стояла под сиянием холодной луны и, казалось, была неотделимой частью степи. Добродушно потрескивал огонь, в казане варилось и скворчало мясо, лёгкий, немного щекочущий ноздри апах витал вокруг, неподалёку стояла привязанная лошадь. Всё ещё не веря своим глазам, девочка шаг за шагом, осторожно, с неким недоумением приближалась к юрте. Юрта — дом кочевников, испокон веков ночлег казахов, место, где рождалось новое поколение, где оно жило и умирало. Юрта — неотделимый образ казахов, их сердцевина, прошлое, бурная история. Что такое юрта для потерявшегося путника? Спасение, ибо никогда не было такого, чтобы странник не находил здесь очаг, горячую пищу и доброжелательных хозяев. Даже в доме нищего человека всегда поделятся последним, разделят и горечь, и муку на всех. Что такое юрта для воина, ушедшего на битвы? Залог того, что он вернётся. Счастливое воспоминание о доме, немеркнущий фитиль надежды: место, где тебя всегда ждут, верят и любят. Юрта и её сердцевина — шанырак — круглое отверстие сверху с перетянутыми обручами — залог счастливого будущего, залог спокойного "завтра”. Нет юрты без шанырака, и нет шанырака без юрты.
    Аннель любовалась юртой, она видела её впервые в жизни. Приблизившись к ней, потрогала ладошками мягкий, приятный на ощупь войлок и улыбнулась. От прикосновения по телу пробежала лёгкая дрожь волнения.
    — Айналайын, заходи, не стой снаружи, — мягкий грудной голос позвал из глубины юрты, и девочка вздрогнула, испугавшись неожиданного собеседника.
    — Здравствуйте, простите, я тут… заблудилась, — робко и боязливо пробормотала она и вошла.
    Внутри было довольно просторно. Мягко чадящая свеча покоилась на большом круглом и очень низком столике, дастархан был накрыт. На столе находились недавно испечённые баурсаки. Бешбармак, как главное блюдо, стоял рядом, чай был вскипячён. Всё было готово к трапезе.
    — Аннель, жаным, подойди сюда, айналайын, — за столом сидела пожилая женщина в национальном свободном платье. Седые волосы были спрятаны под белоснежным платком. Рядом с ней сидел аксакал, с белой длинной бородой, которую он пропускал сквозь пальцы, в чапане и с домброй на коленях. Он внимательно смотрел на вошедшую.
    — Бабушка, дедушка! — удивлённо вскрикнула девочка и бросилась в объятья стариков. Те добродушно рассмеялись и обняли свою внучку.
    — Апа, ата, где я? — спросила Аннель.
    Она не понимала теперь вовсе, что происходит. Почему она видит умерших бабушку и дедушку? Сон ли это? Если сон, почему всё кажется таким настоящим?
    — Ты здесь, потому что твоя душа волнуется и боится, а мы здесь, чтобы помочь тебе, айналайын. Мы же тебя любим и охраняем, — отозвалась бабушка и стала наливать в пиалу чай.
    Девочка внимательно следила за каждым движением. Охраняют? Волнуется?
    — Жаным, не бойся, у тебя всё получится. Я же тебя учил играть. Мы с твоей апашкой верим в тебя, — кивнул в ответ дедушка и, словно в подтверждение своих слов, показал рукой на домбру. — Помнишь её? Моя домбра, которую ты так бережно хранишь и поэтому не играешь на ней. Играй на ней, она обижается.
    — Апа, ата, я не понимаю… я сплю?

    Полностью новеллы читайте в журнале.
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (25.05.2011)
    Просмотров: 827 | Теги: Акбота КАИРКЕН | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz