Пятница, 20.10.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Проза

    В. Гетманова. Рассказы и миниатюры
    № 9, 2010
    Виктория ГЕТМАНОВА
    публиковалась в коллективном сборнике миниатюр "Дальнейшее молчание”
    (Москва), в журналах "Новый берег” (Копенгаген), "Студия” (Берлин), "День и
    ночь” (Красноярск), "Нева” (Санкт-Петербург).
    В "Ниве” публикуется впервые.

    Трио
    Анна Иванна, женщина интеллигентного в любой ситуации поведе-
    ния, вытянула ногу и незаметно окунула кончики пальцев в лужицу-
    — Так и думала, что попаду в неприятность! — а разве скажешь иначе,
    если лужица, по правде говоря, и не лужица вовсе. Тёмная в пенных остро-
    вках вода целиком покрывала пол женской бани. Анна Иванна изо всех сил
    постаралась не передёрнуть плечами, поскольку это неприлично — пока-
    зывать, что тебя не устраивает что-то, что вполне устраивает, к примеру,
    вон ту спину, и ту. Поэтому она просто подняла повыше отглаженный дома
    через марлю полиэтиленовый пакетик Oriflame, за тонкой серебристой ко-
    жицей которого просматривались умильные силуэты щёточек и пемзочек
    радужных цветов, после чего отважно шагнула к свободной кабинке.
    — Думала? Ой, гляньте, гляньте, они уже и в бане не думать не могут!
    Анна Иванна, как женщина интеллигентного в любой ситуации пове-
    дения, отреагировала не сразу. Она поступила как и положено даме, про-
    шедшей все уровни курса "Эмоции и здоровье” при Школе психологическо-
    го мастерства, а именно — сосчитала про себя до трёх, потом обратила аг-
    рессивную энергию, волной накрывшую её после грубого окрика, в энергию
    творческую, переведя внимание на литературный образ (на курсах совето-
    вали выбирать любой образ, но ей всегда был ближе литературный) — "По_
    смел нас безнаказанно хулить? Сын пленницы! О, если б благородной ты вскор_
    млен был — как стал бы ты кичиться, как задирал бы голову, когда, ничтож_
    ный сам, за призрак, за ничто так ратуешь!” — дала она прогреметь внут-
    ри себя софоклову Агамемнону и только потом полуобернулась.
    Справа от неё обнаружилась холёная белая спина в россыпи золоти-
    стых веснушек и с небольшими "валиками” на талии, переходящими в не
    менее холёные и золоторассыпчатые бока.
    Анна Иванна, как женщина… да ладно, чего уж там — ну не было у
    неё попы! Образование было. И докторская. И носик — отмечали, что на
    нём премило смотрятся очки. Но стоило Анне Иванне после очередного
    доклада выйти из-за трибуны, взоры гасли, и говорить что-либо ей пере-
    ставали. Поэтому она глубоко на свой счёт — "В беде надёжней всех не тот,
    кто мощен и широкоплеч, — одолевает в жизни только разум!” — воспри-
    няла округлость форм-
    — Простите, не могли бы вы сконцентрироваться на мытье. Вам бы
    не помешало. Для чистоты речи.
    Спина вздрогнула, отчего формы пошли рябью и встряхнулись, вы-
    зывающе вперившись в сухопарую фигуру Анны Иванны-
    — Ой, гляньте, гляньте, "для чистоты”! А сами, небось, из коммуналок
    будете, блох ентелигентно повычесать пришли? — короткие пальцы в на-
    мертво засевших на них золотых перстнях ожесточённо заходили по сли-
    вочным бокам.
    Пена густо падала на пол и расползалась, грозясь вот-вот попасть Анне
    Иванне под ноги — поглотить, подавить, выпачкать в мещанском запахе жас-
    минового мыла! Нет, этого не будет! "Могуч широкобрюхий бык — однако им
    управляет незаметный кнут. Предвижу- это самое лекарство ждёт и тебя,
    коль ты умней не станешь, коль будешь забываться, распустив язык нахаль_
    ный!”. Да-да, она скажет сейчас этой отъевшейся на малом бизнесе…
    — А ну, не шуметь! Чай не дома. Баня тут. Людям сюда ходить должно
    за очищением душевным и телесным, от хворей и чаяний нечистых избав-
    ляться. Мыться нужно покойно и молитву про себя читать. А сорок, вроде
    вас, раньше из бань за волосы тащили, трещотки говорливые! — сказавшая
    это поправила косынку, отставила в сторону ведро со шваброй, подошла к
    умывальнику и обтёрла лицо квадратной натруженной ладонью.
    Низенькая, юркая, с круглым непримечательным лицом, с седыми,
    собранными на затылке волосами, убранными под косынку; с лучиками
    морщинок, одинаково смотрящих и вверх и вниз так, что не только дипло-
    манты курсов "Эмоции и здоровье”, но и сами профессора Школы психоло-
    гического мастерства зашли бы в тупик, определяя чего больше — доброго
    или худого выпало на её долю; одетая в отслужившую одежду одного из
    банщиков — безразмерную застиранную рубаху, с вышитым замыслова-
    той вязью словом "Аркадий” на груди и в широченные просиженные шта-
    ны, бережно закрученные ею до середины икры, она прошлёпала босыми
    ногами к центру зала, остановилась, степенно перекрестилась- Господи,
    благослови! — и принялась читать низким, тихим голосом, шёпотом по-
    чти, словно доверительно обращалась к знакомцу —
    О, велиции Христовы угодницы и чудотворцы Пантелеймоне, Косме и
    Дамиане. Услышите нас, вам молящихся.
    Вы весте наша скорби и недуги,
    слышите воздыхания множества к вам притекающих. Сего ради к
    вам яко скорым помощником и тёплым молитвенником нашим зовём- не
    оставляйте нас вашим у Бога ходатайством.
    Мы присно заблуждаем от пути спасения, руководите нас, милости_
    вы наставницы.   
    Мы немощны есмы в вере, утвердите нас, Правоверия учители.
    Мы зело убози сотворихомся добрых дел, обогатите нас, благосердия
    сокровища.
    Мы присно наветуеми есмы от враг видимых и невидимых и озлобляе_
    мы, помозите нам, беспомощных заступницы.
    Гнев праведный, движимый на ны за беззакония наша, отвратите от
    нас вашим ходатайством престола Судии Бога. Ему же вы предстоите на
    небеси, святии праведницы.
    Услышите, вас с верою призывающий, и испросите молитвами ва_
    шими у Отца Небесного всем нам прощение грехов наших и от бед избав_
    ление.
    Вы бо помощницы, заступницы и молитвенницы, и о вас славу возсы_
    лаем Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков.
    Аминь.
    Виктория Гетманова
    49
    Перекрестилась ещё раз, потуже подвязала съезжающую всё время
    косынку и неспешно продолжила сметать в сливные желобки мутную воду
    и клочья застоявшейся пены.
    Наступила тишина. Обе женщины торопливо повернулись друг к другу
    спинами — мещанскими ли, интеллигентными — было уже не важно. Стыд-
    но. Мылись тихо. И только где-то по углам швабра иногда задевала за тазы.
    Москва
    Всяк знает, гулевище — место дурное. На гулевище токмо ежели
    праздник людно — тут тебе сразу и фейерверки, и блины, и пёстрого
    народу с разных мест — шебуршатся, гульбанят до денницы. А в будни,
    да ночью, да в погодье и слякоть, яко сёдни, на Ходынке и зверя парха-
    того не сыщешь. Хоронятся в такую пору по домам. Ан не про неё это —
    таиться. Не-е-ет, эта усядется в карету, растопырится, точно бородав-
    чата жаба на подушках, да катится, выставя в оконце рожу. Тьфу. То-
    чию и слыхать- "Гони, дурак!”, ажно курева из-под колёс. Ввечеру вези
    её по гостям, ресторациям, а потом на ляду какую или глухмень, тамо-
    ка мокрым ртом лобызать примется. Ну, ничаво, он и не то стерпливал.
    Владетельная купчиха. У ней и лавки мануфактурные, и земли. За то,
    что с ней любится, купчую на лавку обещала. "Не отрини от себя, —
    грит, — а к зиме, соколик, купчей тебе отплачу”. Эх, уж год с того обеща-
    ния минул! Вон, пузырь пузырём раздулась на сидении насупротив
    запряжных, ждёт, абы он по сторонам огляделся и к ней, сальной. Тьфу!
    Все жилы вытянула! Он за тройкой ходить должон, а не с купчихой де-
    белой тютькаться. Давно уж пора купчую продавать, гостинцев невесте
    справить, да по весне в деревню, с города подальше. Нет больше мочи,
    сёдни вырвет, что обещано было.
    Подкрался изничком, коренник — мерин ласковый игреневый, уз-
    нал, молча закивал, подбадривая. Утопил пятерню в растрепавшейся
    светлой гриве, морду лошадиную к себе притянул, лбом ко лбу ткнулся
    на прощание. Затем на ступеньки привстал, тихо, что даже рессоры
    хрустнуть не успели, нож вытащил — острый, он обычно им коренья
    каки лошадям зачищает, в карету заглянул- сидит мешком, задремала
    с обжорства. Руки в жемчугах, одёжа с бархата, шёлка, отделана круже-
    вом челночным, бисером во множестве. С ума выжила на бисере. Тут на
    Масленицу молва прошла, что в покоях царицы Натальи Кирилловны
    стены обиты полотном, выгрунтованы мелом и насыпаны стеклярусом.
    Так и эта заставила его стены клейстеровать мукой и по тому грунту
    насыпать стеклярусом. Сколько тыщ выложила! За такие тыщи жени-
    ха можно прикупить с титулом. Ан нет, его, конюха, при себе всё одно
    держит, отпустить не желает. Зубами заскрипел, подлез к ней поближе,
    вырвал из рук пыжистый кошель и суму с бумагами — сёдня в трактир
    на сделку возил её, и, глухо хыкнув, утопил нож где-то под рыхлым бабь-
    им брюхом.
    Купчиха сползла, запутавшись в тяжёлых длинных юбках, хотела
    было крикнуть, да сил не хватило. Осела, позволяя закатиться глазам за
    веки, за красную пелену, из которой проступил невиданный ею прежде
    стеклянный терем, уставленный диковинными цветами, и склонилось
    лицо молодое, испуганное, говорящее вроде понятно, да чудно…

    ***
    Главное — успеть к ней до обеда. А то и уйти может. Найди потом. С тех
    пор как на Ходынском поле одних только пирожковых с десяток понастрои-
    ли, вычислить, где она решила перекусить, просто невозможно. Проще, разу-
    меется, обедать на рабочем месте, но хозяин магазинчик стеклянным сде-
    лал — чтобы было лучше видно выставленные цветы. Тот — что называется
    "без окон, без дверей” — незаметная дверка с обратной стороны "Только для
    персонала!” и окно с широким подоконником-прилавком, в котором она —
    свет светом. И её видно, и цветы видно, но вот чайник не вскипятишь и плит-
    ку не включишь — оштрафуют, и посетителей, из тех, что не по делу, как он,
    тоже видно. Поэтому и вовнутрь зайти к ней надолго нельзя — с работы выго-
    нят. Одну студентку заменить другой хозяину — раз плюнуть. А работу сдель-
    ную, да чтобы заработок приличный выходил, найти нелегко. Холодно зи-
    мой, конечно, в стеклянной-то будке, но как бульвар пешеходный здесь, на
    Ходынке, выстроили, парочек хоть отбавляй. Каждый за букетиком. При-
    личные деньги выходят — и на оплату учёбы хватает, и домой отсылать полу-
    чается. Учиться разве что в таком режиме сложно. Но для этого он и есть. В
    перерыв между "парами” к ней заскочил, лекционную тетрадь закинул и
    обратно в университет. А она в течение дня потихоньку лекции перепишет.
    После занятий он снова к ней — бидоны с цветами плёнкой прикрыть и у
    задней стенки магазина составить, пол вымести, пока она по дневной вы-
    ручке отчитается, и порядок. Это по чётным дням, а по нечётным он работает
    курьером, а она за них обоих лекции строчит. Успевают. И отлично. Просто
    отлично. Ещё четыре года — и всё. А там уже вместе.
    Ну вот — стоит, ждёт, не ушла. В горле, как всегда, когда её видит,
    запершило. Прокашлялся незаметно, улыбнулся. Так разве что скроешь
    — заметила, нахмурилась, решила, видимо, что простудился. Не дожида-
    ясь пока он подойдёт ближе, скрылась под прилавком, а потом, оглядыва-
    ясь по сторонам, украдкой показала ему термос и тут же спрятала. Рас-
    смеялись. Сейчас кофе нальёт, он выпьет, согреется, произнесёт что-ни-
    будь, может, про то, что ещё четыре года — и всё. Она ответит — смеясь и по
    привычке неуклюже размахивая руками.
    Стараясь остаться незамеченным, обошёл магазинчик, протиснулся
    сквозь "Только для персонала!”, рюкзак расстегнул, достал тетрадь. Хотел
    сказать, что сегодня почти ничего не писали, как вдруг увидел нож. Тонкий
    стальной для разрезания обёрточной бумаги. Наверное, если в руку его вло-
    жить — вот так — очень удобно в ней поместится. Точно. И надо же какой
    острый! Хозяин, видимо, специально подобрал, чтобы даже девушка без уси-
    лий могла с ним управляться. Холодный. Невесомый. Приятно. Руку будто
    кто-то повёл. Подошёл со спины, её, ту, что свет светом, за плечи приобнял,
    крепко к себе притянув и, почти не нажимая, провел ножом вдоль горла. Кто-
    то будто, кто-то, не он. Легко. И только из глаз от ужаса слёзы.
    Напротив двое патрульных, жуя блинчики — "Блины горячие! Маль-
    чики, берём! С мясцом!” — остолбенело замерли на мгновенье, а потом
    бросились к цветочному ларьку.
    Деловито ломая юнцу пальцы, оттащили к машине. Встряхнули. По-
    отечески поприкладывали масляные — "Кислые оладья! Бери, угощай-
    ся!” — кулаки к юношескому нерадивому носу и губам. Повалив на землю,
    ласково, для того разве, чтобы привести в чувство, пару раз поддели сапо-
    гами и так разорванные уже его ноздри — потому как очнись, эй, чего же
    ты, парень, наделал?! И потом, от большего ещё удивления, надбавили
    пару раз, обнаружив, что нет инцидента-то, нет, юнец-то руку себе поре-
    зал, просто руку, видно, девице помогал. Какой? — а которая вон там ле-
    жит. "Скорую” надо бы.
    Она лежала на опрокинутых баках с цветами, стараясь не вдыхать за-
    пах размашистых бурых пятен, напитавших болоньевую куртку. Снова и снова
    родная рука прикладывала нож к её шее, оставляла маленькую красную точ-
    ку, а потом, побелев и мелко дрожа от напряжения, отводила лезвие, утыка-
    ясь им в другую, родную, обнимающую её за плечи руку, и вела по ней про-
    дольно и глубоко, так глубоко, словно старалась увязнуть, остановиться.
    Силясь избавиться от видения, она зажмурилась, и тут же лошадь
    полуобернулась, фырча, уставившись умным блестящим глазом с припо-
    рошенными инеем ресницами. И стало хорошо. Она лежала, вдруг, посре-
    ди большой пустоши, лицом в небо. Темно. Какие-то люди бежали. Особо
    визгливо кто-то вскрикивал "Ино что учинилося! Ино что учинилося-а-а!”.
    Невдалеке пели песню. Томно и протяжно. Попыталась повторить.
    Тем временем подъехали машины "Скорой помощи”. Патрульные с об-
    легчением сдали юнца на поруки крепко сбитой женщине в белом халате. Из
    хлорированного нагрудного кармана той тяжело свисал удавившийся фо-
    нендоскоп. Его длинная безжизненная шея болталась туда-сюда в такт твёр-
    дому неженскому шагу. Врач помогла раненому забраться в машину, усади-
    ла напротив и стала водить по располосованной руке быстрыми стежками.
    Ближе к запястью стежки помельчали, отчего резиновая фонендоскопья шея
    принялась болтаться всё скорее туда-сюда, туда-сюда и замерла только лишь,
    когда юноша по-товарищески положил здоровую руку на плечо белому хала-
    ту и, глядя в утомлённые подведённые густо глаза, уверенно, словно обещая,
    произнёс- "Отлично. Что бы такого ни случилось. Всё будет отлично”.
    А снаружи несколько человек вынесли потерявшую сознание девуш-
    ку из ларька и аккуратно положили на ворох скинутой кем-то второпях
    одежды. Было тихо. И только взволнованный молодой врач, бормоча что-
    то успокаивающее, поднося ватку с нашатырём, услышал надломленное-
    "… высо_о_ко сокол поднялся и о сыру матеру землю уши_и_и_ибся…”.

    Захаровна
    У подгнившего деревянного столба, на верхушке которого еле держится
    ржавая корзина, сидит старик и жуёт ус. Его жёлтые кустистые брови скры-
    вают глаза, поэтому разглядеть, куда он смотрит, невозможно, но почувство-
    вать — можно вполне. Сначала переносицей, а потом, минуя его крючкова-
    тую фигуру, — и спиной. До тех пор, пока не скроешься за поворотом.
    За поворотом бережно посыпанная солью тропинка ведёт к придав-
    ленному снегом забору, к калитке, в лохмотьях отставшей голубой краски,
    уводит внутрь двора, чисто выметенного от снега, осторожно огибает ста-
    рую вишню и обрывается, упираясь в низкую дверь.
    После короткого звонка Иван отпирает, как кажется — неспешно. На
    нём только джинсы и полинявшая футболка. Мы оба быстро окидываем
    друг друга взглядом — он делает вид, что не удивлён худому пальтишку,
    превратившемуся на мне от ветра и мокрого снега в ледяной панцирь, я —
    а я тоже при такой-то погоде вроде как не поражён виду босых Ивановых
    стоп. Здороваемся, отчего рукава ледяного панциря надрывно скрипят и с
    локтевых сгибов на тщательно подметённый пол предбанника опадают
    тонкие льдинки. Иван спохватывается и помогает снять с моих задубев-
    ших плеч рюкзак.
    — В общем, фотографии принёс и докупил умбру жжёную и красную
    охру, — я стараюсь отдышаться, — в "Передвижнике” заказал, по Интер-
    нету. Четыреста миллилитров. Новая система распылителя.
    — Но-о-овая, — Иван кривится, и нехотя, без радости, какая бывает
    обычно, стоит ему наткнуться на новшество, протягивает руку — посмот-
    реть. — Вытрись, кстати. Измазался.
    Гляжусь в стоявший на столе начищенный самовар — на скуле крас-
    ное пятнышко-
    — Это я о ветку задел только что.
    Иван долго и сосредоточенно смотрит на кровь, потом — с тоской — в
    окно. В окне — темно от чёрных заледенелых ветвей вишни.
    — Слушай, — он с трудом отрывает взгляд от окна, — новая система
    — это, конечно, хорошо, но я вот тут решил забор чинить. В выходные.
    — Забор? А, ты о Бэнкси, да? — в памяти мгновенно всплывают отдель-
    ные фрагменты граффити Роберта Бэнкси — часть стены, протянувшейся
    на семьсот километров между двумя воюющими странами, крашенная им
    под дыру в небо. Ха! Ну, Иван, как всегда в своей манере — всё намёками. —
    С триумфальным смешком начинаю выкладывать на стол папки с фото-
    графиями. — Ладно, не отвечай, я понял — конечно, о нём. Вот, смотри, с его
    сайта скачал. Намекаешь на то, что верхний угол здания можно законспи-
    рировать, записав под небо? Будто его, как рождественский пряник, глазу-
    рированный значками логотипов, надкусила гигантская баба Потреба? —
    я разложил вокруг самовара фотографии самых любимых моих стрит-арто-
    вых работ Бэнкси, и с интересом уставился на Ивана.
    Тот снова покосился на окно-
    — Я о своём заборе. Починить его нужно. Всегда это к осени делал, а в
    этом году забыл. — Он с осуждением покосился на фотографии. На край-
    ней справа, работа Бэнкси — под лаконичной табличкой "Игры с мячом
    запрещены!” мышь подбрасывает мяч.
    — У нас с тобой, — я начинал нешуточно раздражаться, — сегодня в
    три утра вояж к ГУМу, если помнишь. Социальная арт-акция. Я, как тебе
    известно, на этом ледовом ГУМовом катке уборщиком с начала зимы пашу,
    чтобы можно было без подозрений допоздна там задерживаться. Мы сти-
    пендию, в конце концов, копили!
    — Вот-вот. Лучше бы не копили, а в дело пускали. У меня к этой сес-
    сии ни ретуши, ни бумаги. Всё подорожало. Надо закупки впрок всегда
    делать — тогда не зависишь ни от кого, как раньше и делали.
    — Не делали мы никогда так раньше!
    — А я не про нас. Я в целом говорю — раньше так делали.
    — Ага, — я подозрительно смотрю на него, — в погреба натащить все-
    го и забор главное покрепче сделать. И калитку, подкачала она у тебя —
    обновить бы, вот где новая система распылителя пригодится!
    — Ну вот видишь, ты понял.
    За его спиной на корявую чёрную ветвь садится воробей. И ещё один.
    Они придвигаются друг к дружке и замирают. Эту лубочную картинку с
    босоногим, раскрасневшимся в печном жару Иваном на переднем плане,
    вытерпеть невозможно-
    — Вань, не знаю, что на тебя нашло, я ещё успею до Митьки съездить,
    с ним всё и сделаем.
    Он укоряюще машет головой-
    — Да не сможете вы вдвоём. Страховать кто-то должен. А то бы тут…
    самовар… и завтра бы мне помог.
    Но я уже не слушаю, тороплюсь впопыхах, через пуговицу, застёгивая
    пальто-
    — Знаешь, стена та, которую он небом записывал, выше Берлинской
    в три раза. И ничего — смог.

    ***
    Во дворе меня ещё раз хлещет по лицу ветка, а воробьи чирикают и
    шумят до тех пор, пока я не скрываюсь за углом. Попав тут же под обзор
    деда. Подхожу. Закуриваю.
    — Телефонщик, — он как бы не спрашивает, а отмечает.
    — Нет.
    — Так к Захаровне же ходил.
    — К Ивану в тупик.
    — Ну вот, я и говорю — к Захаровне. Вон и получил от неё, смотрю.
    — Это дерево хлестнуло.
    — Так я и говорю — Захаровна. Странно, что не телефонщик. От неё в
    основном получают только те, кто жить мешает. Смуту и суету вносит.
    Я посмотрел на него и вдруг понял, что до Митьки электричка отсюда
    не ходит. А с пересадками не успею.
    — Я к Митьке не успею.
    — Да в таком бушлате ты никуда не успеешь. Промёрзнешь. На ночь
    глядя. Вон Иван, в этом годе тоже много чего не успел. Решил от традиций
    отойти. Теперича исправлять будет. Да я помогу ему, конечно, а как же.
    Так всегда у нас в деревне при Захаровне ещё было.
    Хотел я сказать, что "бушлат” вполне себе, из отцовского пальто пере-
    шит. Что совсем не обязательно носить "Columbia”, "Mountain Hard Wear”
    или "The North Face”, чтобы брендить "энтузиастом активного образа жиз-
    ни”. И если бы Иван не подвёл, мы бы много чего образного вывели сегодня
    ночью на стенах ГУМа, оскалившись в своём активном "ррррррррр!”, не
    укутанном к®ужочком из лебяжьего пуха! А Иван…
    — А ваш Иван, не беспокойтесь, забор вот-вот поправит. Завтра.
    — Так то ж неплохо, — он улыбнулся и мягко потрепал меня по плечу.
    — Я те вот что скажу — в прошлом веке сюда телефонщики захаживать
    стали, говорят, цавилизацию вам нужно. А Захаровна — бабка тут у нас
    одна была — их погнала коромыслом. Вот вы с Иваном на електричкиной
    станции женщину нарисовали, которая електричке показывает повернуть.
    И паровозчик наш местный — Ильич — чуть однажды не повернул. Скре-
    жета много было. А смысла никакого. Захаровна бы вас живо проучила.
    При ней бы не поскоморохничали. Бой-баба. У нас даже председатель при
    ней был — только для виду, для паспорту.
    — Что для паспорта?
    — Так у Захаровны же паспорта не было. Она по моим подсчётам лет
    на тридцать постарше меня. Да. А мне к восьмидесяти уже набежало. А
    померла она — вон — три года как. И считай, сколько ей лет было. И всю
    жизнь без паспорта. Не принимала ни правительство, ни документы, ни
    телефонщиков. Только труд. Чтобы благость была.
    — Ага, амбары, погреба, заборы, я слышал. Иван мне только что об
    этом же говорил.
    — Верно говорил. Видно, она ему, чтобы с вами не якшался, а делом
    занялся, всю ночь в окошко веточками скреблась.
    — Там воробьи сидели, — я попытался заглянуть под жёлтые брови.
    — Вот значит как — воробьи. Видать, не соглашался он, так она воробь-
    ёв на подмогу, чтобы в окошко ему чирикали да стучали, как по лбу. А тепери-
    ча, когда образумился — одобряет. Молчат воробьи? То-то! Так вот я и говорю
    — чтобы запасы были, а чужих, с их новой жизнью, не было. Мы за столько
    лет столько разной новой жизни увидали, что никакой веры в неё не оста-
    лось. А только в отцов наших. Да. Потому сеяли и жали. И заборы — верно —
    строили. А однажды Захаровна на неделю в лес с мужиками ушла — там
    беглые каторжники схоронились. Отогнать их надо было от благости, зна-
    чит, нашей подальше. А тут — глядь — телефонщик пожаловал. Это вот, — дед
    потёрся о столб лопатками, — поставил. Корзину приладил. Провода потяну-
    ли. Связь с современностью пообещал. Да только Захаровна как из лесу вер-
    нулась, так с этого столба сразу посрывала и связь, и современность. И пред-
    седателя научила написать, что не нужно нам телефонии. Мы тогда передо-
    вым колхозом были — очередная новая жизнь шла, и председателя, конечно,
    посадили бы за такое поведение, но оттепель началась. Не до того стало. Так
    теперича в соседних сёлах, где связь эта с современностью была, телефон-
    ные столбы такие же, как наш — гниль. И деревня сама, как есть — гниль. А
    у нас — дома побелены. Потому как хоть и кажется, что забора круг села нет,
    а он есть. Пашем, сеем — никто в город не уезжает. Не разрешается, значит,
    круг размыкать. Каждый на посту — я вон, столб сторожу, чтобы провода на
    него кто не повесил. И потому сами городом стали — ПГТ теперича деревня
    наша называется. Вот и ты к нам, протестант, за советом приезжаешь. А мы
    ж на протесты ваши плюём. И на тех, против кого протестуете — тоже. Ильич
    — вон — только плохо видит, потому обманывается иногда.
    — Эх, дед, ничего ты не понимаешь.
    — Эх, паря, — передразнил он. — Захаровна перед самой смертию
    мне на окно в своей избе показала и говорит- "Когда умру, вишню вот эту
    за себя на посту вам оставлю. Она, как и я, столько всего повидала”. И с тех
    пор, как Захаровну схоронили, мы на чай к Ивану ходим, как какое дело
    важное. Совет держим. И она всегда, значит, верный совет даёт.
    — Вишня. — Я усмехнулся.
    — Так я и говорю — Захаровна.
    Я вздохнул и с досадой застегнул на рюкзаке "молнию”, случайно отре-
    зав краешек одной из фотографий. Рисунок Бэнкси — опрятно одетая, в белом
    фартучке девушка, улыбается, приподнимая одной рукой край накрахмален-
    ной белой скатерти-самобранки. За собранными в кулачок аккуратными
    складками проглядывает глухая кирпичная стена. Ну что же. Я утопил в сугро-
    бе окурок и, старательно подражая дразнящей дедовой интонации, сказал-
    — Знаешь что, дед, а пошли вы все.
    Он закивал — было неясно — то ли понимающе, то ли смеётся. И при-
    крыл глаза — будто забыл про меня.
    Из-за угла со стороны Иванова тупика показалась одноухая бродячая со-
    бака. Из пасти, ссохшейся клешнёй, торчала сухая ветка с нанизанными тут
    и там чёрными вишнями. Собака молча, трусцой, бежала в сторону станции.

    Как Трофим Силач медяки гнул
    Раз! — взлетает над головами пудовая гиря. "Ах!” — вопит шпана. "Ох!” —
    вздрагивают гимназистки. "Ну!” — жуют усы мужики. Переворачивается
    гиря в воздухе и прямо на головы- соломенные и смоляные, уложенные в
    косы и обритые наголо. Кто их спасёт? "Раз!” — басит Трофим Силач. Пой-
    мана гиря могучей ручищей. И по плечам яблочком перекатана.
    Зеваки в восторге. Семечки лузгают, леденцами хрустят. И так им
    интересно, что на висящую рядом вывеску Московского общества воздухо-
    плаванья и не глядят. "Парад воздушных судов Российского императорс-
    кого флота! Спешите увидеть!” — а они — нет, не глядят.
    "Ну, с кем побороться?!” — грохочет Трофим Силач. Но никто даже не
    икнёт. Смотрит гигант по сторонам, ухмыляется. Красивый, чёрт. Усищи
    закручены, шея — как у быка, щёки — красные! Нет, побледнел никак?
    Точно побледнел. За головы куда-то уставился… губы задрожали. Что слу-
    чилось-то? Дивится народ. Головами замотал по сторонам. И тут вдруг —
    летит. Огромный. Тарахтит на всё Ходынское поле. Крылья вытянул, про-
    пеллером из стороны в сторону мотает. Затих народ. Думает куда бежать.
    Пока думал, мальчонка один у батьки из-за пазухи хлыст выдернул, и ну
    на зверюгу! Хлыстом круги выписывает — "А-а-а! — голосит — Пшёл отсе-
    дова! Трофима Силача ишь огорчать вздумал!”. Вздрогнуло чудище, при-
    тихло пропеллером и бочком-бочком — на другой конец поля умчалось.
    Вздохнул облегчённо люд, снова к Трофиму повернулся. Раз! — и сплю-
    щены медные пятаки. Только мальчонке за спинами не видать ничего.

    Если ты девочка по имени Нури…
    Если ты девочка по имени Нури, живущая в деревушке южнее Мум-
    баи, и у тебя нет ничего, кроме сумочки, на которую ты старательно на-
    шила круглые зеркальца, — вполне может статься, что ты её потеряешь.
    Обычно так и бывает- ты лишаешься ровно того, что имеешь.
    А много это или мало? — у вора нет ответа. Он видел лишь бечеву,
    некрепко связывающую запястье с пёстрым мешочком. Да и рослая швед-
    ка, купившая часом позже у торговца эту hand-made-trifle вместе с дюжи-
    ной рулонов ткани, думала только, что модели из шёлка придутся Европе
    по вкусу. И разве станет полгода спустя задаваться этим вопросом человек
    в шубе, мечущийся посреди Лондона в поисках подарка pour ses femmes и
    наконец нашедший на распродаже шёлковое сари и сумочку в придачу из
    провалившейся коллекции какой-то феминистки. А что говорить о полу-
    чившей эту сумочку нарядной секретарше, весьма раздосадованной отто-
    го, что внутри не оказалось пары-тройки купюр, и передарившей это урод-
    ство подруге, чтобы полегчало. Подруга, не задающаяся вопросами в прин-
    ципе, держалась достойно. Достойно же отбыла в отпуск в Индию, где сто-
    ически перенесла наводнение, утопив, правда, весь скарб в грязевом по-
    токе, бросившем к ногам жителей Мумбаи груды древесного мусора, кам-
    ней и тряпья, среди которых девочка по имени Нури нашла свою сумочку.
    Внутри у той ничего не было, а мутные от грязи зеркальца были все
    до единого целы. Потому что обычно так и бывает- тебе возвращается ров-
    но столько, сколько было потеряно.
    А другого и не нужно.

    Про рыб и море
    Учился я хорошо, на олимпиадах побеждал. Тогда и приметил меня
    завхоз наш сельский Пётр Петрович- "Давай, Алёшка, участвуй. Дел у
    нас — море”.
    Уехал я в институт. Пару-тройку языков выучил, литературу. Вернул-
    ся. А Пётр Петрович стоит у калитки, хмурится- "Чего так долго? Учёба
    учёбой, а про результат — забыл?!”. А результат, значит, и есть сам Пётр
    Петрович, которому срочно нужно места наши прославить, чтобы дороги
    провели. Решил он для этого стать журналистом. А писать, понятно, будет
    тот, кто на работе не занят — я.
    Сказано — сделано. Газета выходит (на свои), "П. П.” пишет. А тут в
    столице конкурс на лучшую статью о родном крае. Требует от меня Пётр
    Петрович по нашей области конкуренцию составить. Чтоб как живая. Чтоб
    на её фоне, значит, получше его гению проявиться. Чтобы образы недалё-
    ких писак — как на ладони. И из столицы чтоб читались.
    Сделал. Три статьи. Про вербу и старушку — путано, предложениями
    сложными, и слов много иностранного происхождения употребил. Про во-
    ровство — ожидаемо. А третью, от лица "П. П.”, про рыб. Душевно. Словно
    "самородок” из глубинки писал.
    К концу года письмо — "Вы, П. П., самый народный журналист. И
    сознание у Вас расширенное — так про рыб никто и не пытался. Конкурс
    сей Вы выиграли, а желаете премию — пишите ещё”.
    Рванул Пётр Петрович в столицу, рассказал про завхозову свою душу
    — мол, пусти только его, Петра Петровича, в сообщество какое, он живо
    там порядок! Оживились литераторы страшно и тут же подсказку ему —
    чтобы к ним в круг стать вхожим, продолжение истории про рыб написать
    нужно. Но такое — чтобы на премию.
    Тогда-то Пётр Петрович и смекнул, что премию только трагедией и
    возьмёшь-
    — Опасность нужно подчеркнуть труда нашего нелёгкого, журналист-
    ского.
    А я ему-
    — Как же быть? — нету в наших местах трагедии никакой!
    — Будет. Я буду журналистом, который решил путь нереста рыбьего
    проследить, а ты — лодочником, погибшим в пути.
    — Что значит, — удивляюсь, — погибшим?
    — Утонувшим. Потому как опасное это дело, Алёшка, — про рыб пи-
    сать. Ну что же, времени плавать с тобой нет, сам справишься — ты у нас
    на работе не занят. А статью заранее напиши. Не подведи.
    Я не подвёл. Правда, поскольку семью завести не успел, написал, ко-
    нечно, просто — погиб, мол, одинокий лодочник Алексей. Но остальное —
    про путешествие и рыбий нерест — красочно вышло. И вот с год уже сверху
    на Петра Петровича гляжу. Как премию получил. И дороги ведь провели! А
    электричество даже по сараям распределили — потому как "самородок”,
    значит, у этих сараев проживает.
    Тут твердят, что я блаженный. Зовут к себе. Но я отказываюсь. До сих
    пор у врат топчусь. Вдруг Петру Петровичу другое место отведено — так я
    за ним, в помощь.
    Ведь у такого человека дел всегда — море.

    О пользе колыбельных песен
    Жил-был Жылбыл. Но жил так, словно и не жил. Хотя всё есть у Жыл-
    была- и кони, и золото, и ковры. Жены нет. Не верит Жылбыл, что оттого
    веселее станет. А веселья хочется, потому что скучно.
    Вот и засобирался Жылбыл пойти войной. Заслал шпионов, чтобы уз-
    нать — на кого. А они пропали. И на такой срок, что когда появились, подумы-
    вал Жылбыл уже песни записывать, которые пела ему в детстве бабушка. И не
    просто подумывал, а перо взял и глаза к небу поднял. Вот как долго их не было.
    Вернулись худые, в пыльных одеждах, а у одного — шапка разодра-
    на. Поклонились и говорят- "Всюду крайние неприятности”. Так и сказа-
    ли. А тот, у кого шапка разодрана — взял и грохнул ею, шапкой, об пол. И
    ногами потоптал.
    И только один соглядатай доложил, что не встретил в дороге ни одно-
    го живого существа, а значит и опасности никакой особенной там нет. Так
    бы и было решено идти войной на тот горизонт, за которым пусто, если бы
    не пригрезилась Жылбылу в глубине неба Сумеречная звезда, куда улете-
    ли от Большой войны, после которой лишь его, Жылбыла, предки и оста-
    лись, главные гуманисты во главе с командором — Бобом Диланом.
    Если бы не припомнил Жылбыл песню, которую тут же, как знал, так и
    записал — "мама, спрячь моё оружие в землю, я не могу стрелять больше,
    пора нам достучаться до небес”. И такие это были замечательные слова, что
    решил не воевать Жылбыл. А слугам — каждому — подарил полный текст
    песни, записанный его, жылбыловой, рукой. И новые шапки. А себе — жену
    взял. Вдруг всё-таки веселее станет.

    Певчий
    Оттепель. Лужи, лужи кругом, окольцованные глиняной каймой —
    красивой, заиндевевшей, в ледовой корочке. А ноги несут и всего не рас-
    смотреть, только думаешь — не испортить бы. Только — не задеть бы, не
    наступить. И словно услышав, вокруг бросается всё по обочинам, чтобы
    под сапожок резиновый не попасть. И какое-то время вровень несётся. Но
    за ним сегодня не поспеть — и промёрзлые можжевеловые кусты, и почер-
    невшие сосны, выдубленные недавней стужей, и талое далёкое солнце
    отстают, шепча тоскливо- "не угна-а-аться”, и за спину запыхавшиеся уп-
    лывают. А он тогда их на плечах. Всем скопом. Вынесет. А он им- "успе-е-
    ем!”. До конца разбитой дороги, до облупленного забора, до кособокого пред-
    банника — дальше не хотят. Вместе с сапогами у крыльца остаются.
    В полутьме дюжина голых мальчишек, выстроенных в затылок. И если
    бы не монахиня в конце коридора, одёргивающая взглядом, каждый из
    них мог бы назвать ему своё имя, и, быть может, не спешил казаться еди-
    ным целым. Цепкие старушечьи пальцы прикладываются ко лбу всякого
    первого, торопливо осеняют крестом и проталкивают в комнату, скрытую
    за вылинявшей ситцевой занавесью. Там кто-то низким голосом, тягуче,
    будто при песнопении- "изъянов телесных нет?”, "хворями маешься?”, "рас-
    певам обучен?”, "ну-ка, Просвети Очи Мои, понизу спой”.
    И к нему, когда его темнокожее личико со спадающими на лоб кудря-
    ми и большими на выкате глазами осторожно за занавесь просовывается,
    навстречу такими же растянутыми на концах фразами- "Кто... что же? В
    певчие?! Так доколе ж можно на долготерпе-е-е-ение Господне упо-о-ова-
    а-а-ать?!”. И, следуя многолетней привычке, словно творя молитвослов,
    чуть убыстряясь- "Блуда дитя, на капеллу певческую замахну-у-улось!
    Слышь, Авдотья?! Время-то како-о-о-ое!” — ему, убегающему, вслед. Свер-
    кающему голыми пятками. Потому что не до сапог уже. И не до сосен. Втя-
    нута голова в пустые теперь плечи...

    Как добрая сказка взяла
    и обернулась сказкой недоброй
    Однажды случилось у Михаила Евграфовича такое настроение, что
    решил он добрую сказку писать. И вот как решил, так встречу с друзьями
    социал-демократами отменил и к жене своей, к милому другу Елизавете
    Аполлоновне, с утра в покои не вошёл — к ручке не припал. А остался вместо
    того в кабинете, только Маню позвал, чтобы подмяла ему под спину две, нет,
    три подушки. И плед, плед чтобы принесла. Ибо петербургская эта кварти-
    ра на Литейном сыра уж очень. Это вам не согретый печами каменный
    особняк на углу Рыбацкой и Пивоварского переулка в Твери, куда он, да в
    своё время, да будучи вице-губернатором, Елизавету Аполлоновну, да под
    белы рученьки… М-да. И управляющим Тульской казённой палатой когда
    служил, апартаменты лучше были. Гораздо. Не те уж времена, не те.
    Вздохнул Михаил Евграфович, на всякий случай ещё подушку попро-
    сил и, боясь настроение своё недурственное на воспоминания вконец ра-
    стратить, заторопился писать —
    "Жил-был пескарь. И отец и мать у него были благочестивыми песка-
    рями. И сыну быть отзывчивым и душевным наказывали. Поскольку с
    добрыми делами и себе удовольствие, и другим рыбам — радость.
    Молодой пескарь родителей чтил и потому советов не ослушивался.
    Тем паче, видит — добро творить проще простого. Ибо куда ни обернись —
    везде благость одна и любовь к ближнему своему. Кругом, в воде, всё добро-
    нравные рыбы плавают…”.
    "Сыро-то им как!” — задумался, отвлёкся Михаил Евграфович. Уют
    родительской губернии вспомнил. И хотя и против он помещичьего жи-
    тия-бытия, хоть и по-простому — оно лучше, но ведь хорошо там было! Всю
    жизнь с казнокрадством боролся, за крестьян да кустарей стоял, в Вятку
    сослан был, а теперь что? Жить осталось — поди узнай сколько. Уже под
    шестьдесят, а тут, в отставке, да с петербургской промозглостью, долго не
    протянешь. И хочется-то малого — спокойствия да удобства. Только как ни
    пытается он сейчас выхлопотать небольшое поместьице в Тверской губер-
    нии за службу свою тяжёлую — всё понапрасну. Тьфу!
    Совершенно расстроился Михаил Евграфович. Зачеркнул написанное —
    какие тут добрые сказки! Пущай будет та самая, настоящая, страшная —
    "Жил-был пескарь. И отец и мать
    Категория: Проза | Добавил: Людмила (03.11.2010)
    Просмотров: 570 | Теги: Виктория ГЕТМАНОВА | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz