Воскресенье, 25.06.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 243
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Наследие

    М. Аверин. О прожитом; Простите нас, журавушки; Первая охота; Прозрачные берёзы
    № 12, 2011

    Михаил АВЕРИН

    О прожитом

    Забвенное детство моё лопнуло, словно яичная скорлупа, в тот день,
    когда отец, Михаил Матвеевич, уходил на германскую войну. Это было в
    1914 году. Не помню дня, но время было зимнее, шёл обильный снег, мы
    ехали в санях с матерью, с Ванюшкой годовалым на руках и с соседкой.
    Ехали не мы одни – многие … Казаки при всей военной форме и амуниции
    ехали впереди на своих обжитых и обласканных конях. Рёв и причитание
    женщин и особенно матери – Матрёны Лукьяновны – сдёрнули пелену
    детского забвения, жизнь моя стала настороженной, появились заботы за
    мать, за наше семейство. В этот день я, очевидно, и понял, что жизнь не
    так-то уж проста и беспечна. Особенно запомнился последний час проща-
    ния на перроне вокзала. Здесь было так много слёз, рыданий, песен пья-
    ных, чьих-то команд, испуганного ржанья лошадей, которых тут же грузи-
    ли в вагоны. Печальный уход поезда с родными сердцу каждого людьми,
    что после этого мне не одну ночь приходилось видеть сны, которые продол-
    жали, дополняли всякими причудами роковой день проводов отца. Вскоре
    от трахомы мать ослепла. Её увезли в город, в больницу. Мы с Ванюшкой
    жили у дедушки Гордея и у бабушки Соломеи (сестры матери). Часто мы их
    путали – дедушку называли Соломеем, а бабушку – Гордеей. Они смея-
    лись. Жили мы у стариков, очевидно, долго, потому что мать, когда она
    вернулась из больницы зрячей, мы не узнавали и не признавали.
    Пятистенный наш дом стоял на возвышенном берегу Ишима. Из окон
    можно было видеть железнодорожный мост, кожевенные заводы, часть
    подгорной стороны города Петропавловска и луга – бесконечные дали в
    сторону Мамлютки. Этот возвышенный берег в дни разлива Ишима всегда
    подмывался, обваливался и приближением реки вытеснял село на гору.
    Там, где стоял когда-то наш дом, место обвалилось в пучину разлива. Отец
    рассказывал, что когда-то в его детстве за нашим домом были десятки
    домов, но все они были вытеснены Ишимом.
    Годы шли, а отец не возвращался. Отцовские письма приходили
    редко. Их приход был праздником для матери. Отец наш был большим
    чудаком и выдумщиком. В своих письмах он обязательно чудил. По-
    мню, как-то пишет: «Так бы я побыл дома и поел бы морковных шанег
    … ». Мать подтверждала, что он действительно любил морковные ша-
    нежки. А ещё в конвертах он обязательно присылал несколько рисун-
    ков собственного произведения, на которых изображались турки, их
    сакли бескрышие, горы, буйволы, что для нас было диковинным. В
    порядке успокоения он писал, что турки-де от нас бегут, что как только
    дойдём до Стамбул-города, так им тут и «крышка», а мы все домой.
    Письма перечитывались десятки раз чуть ли не всем селом, и утром и вече-
    ром. Был большой патриотизм, но более всего национализм. Турок называ-
    ли бусурманами, и каждый, если бы ему привели их сотню, тысячу, тут же
    готов был перебить не моргнув глазом! В казачьей, в которую мы часто
    лазили промеж ног собравшихся на сходку казаков, висела карта, на
    которой из устных и газетных источников регулярно отмечались воен-
    ные действия. У этой карты особенно яро спорили старые вояки. Каждый
    хотел быть стратегом, «видя бой издалека».
    – Эх язвете душу, нам бы туда! Набили бы харю бусурманину-турку.
    – Вот бы отсюда, в тыл бы заходом да по этому кайзеру! … – сколь-
    зил по карте заскорузлый, с треснутым и неостриженным ногтем
    палец бородача.
    – Не всегда поразительно в тыл-то… было в Японскую под Тюремче-
    ном … дал он нам по заду-то, – бормотал участник войны 1905 года.
    У немца появились аэропланы, с которых он сбрасывал на головы
    наших бомбы. Это было не по душе домашним стратегам. Чувствовались
    уныние и страх, особенно среди солдаток (казачек).
    – Слава Богу, хоть мой-то не в Карпатах, а на турецком, а у тур-
    ков еропланов нету, – вздыхали облегчённо те, у которых мужья шли
    на Стамбул-град.
    Появились литографские лубочные картины, изображающие воен-
    ные события. Вот одна картина: русские в окопах, а над ними немец в
    каске с острым шпилем, с крыльями как у летучей мыши, в руках прижа-
    тые к груди мелкие бомбочки, которые он сбрасывает, но невпопад. Бомбы
    красочно рвутся на зелёном фоне лугов, а русские солдаты, чуть ли не в
    парадной форме, смеются, выглядывая из окопов. Вторая картина: идёт
    рукопашный бой, развесёлый бой. Немцы явно терпят поражение – пада-
    ют, бегут, всюду кровь, а русские победно режут врага. И командует ими
    сам царь Николай II!
    Третья картина – турецкий фронт: русские набили турок воро-
    хами. По красочному полю всюду тоже трупы, красные фески, кри-
    вые янычарские сабли, всюду кровь, которая стекает в единое русло
    речки. Воды нигде нет, только кровь, и вот эту-то кровь, дабы утолить
    жажду, турчанки черпают котелками и тут же пьют и поят своих чер-
    ноглазых детей. По этой картине явно было видно, что наши скоро
    победят, они ушли добивать, они ушли ко граду Стамбулу. А тут вот
    расхлёбывай теперь, турецкое племя!
    Все эти картины имели немалый успех среди казаков-домоседов и
    казачек, они вселяли победные надежды.
    Совершенно другое было в письмах с фронтов, особенно с германско-
    го фронта, где нелегко было, где многие запросто гибли. Оставались вдовы
    с малыми детьми – «бороной». Люди сбегались в дом, читали и перечиты-
    вали письма товарищей, сообщающих о гибели, ревели, причитали… Мать
    наша от темна и до темна моталась по хозяйству. Ей очень хотелось пока-
    зать себя хозяйственной, хотелось к приходу домой отца увеличить хозяй-
    ство, и надо отметить её некоторые успехи. Она наняла вятских мастеров,
    которых у нас на селе кишмя кишело на заработках. Построила новые
    крашеные ворота, сделала ремонт в сараях. Во дворе посадила 4 тополя, к
    одной коровёнке прибавилась ещё одна, родилась жеребушка, и у нас, по-
    считай, стало 2 лошади. Были 4-5 лохматых овцы, поросёнок. Нужды в
    хлебе мы, кажется, не знали. Мы с Ванюшкой росли сами. Мать нам при-
    ходилось видеть редко. Она то в город с овощами уедет, то на пашню, то на
    огороды, за счёт которых мы в основном и жили. А что значит огород? Что-
    бы вырастить капусты 10 соток, всё лето почти надо вставать чуть свет и
    до солнца полить, засучив юбку выше колен, таскать воду из Ишима на
    крутой подъём! Мать приходила с полива, падала от усталости, но, поле-
    жав 10-15 минут, снова исчезала по другим делам.
    А что значит вырастить 10 соток моркови? Это значит десятки дней
    сидеть на жаре и выщипывать из неё травку. Но нам нравилось, когда
    наступало время прополки моркови. Нас мать брала с собой. Она полола, а
    мы лазили по кустам, обдирали талинки и свои ноги, а уставшие, спали
    на меже, облепленной мухами. Порой сквозь сон, как будто из глубокой
    ямы, доносился грустный напев матери: «Догорай, гори, моя лучиночка,
    догорю с тобой и я …».
    Не всегда нам нравилось оставаться одним дома. Ведь если мать ос-
    тавляет нас одних, то обязательно под замком. А что значит сидеть вза-
    перти? Крынка молока, калач хлеба, таз для надобностей. Пьём молоко,
    едим хлеб, используем таз до его заполнения. Был случай, когда в сума-
    тошной игре этот таз мы пролили … А в шумной игре время шло быстрее,
    интереснее. Если не играть – страшная скука! На улице лето, солнце, а в
    избе тишина, лишь где-то в обоях шелестит таракан, да назойливо гудит и
    гудит муха, застрявшая в крынке.
    Однажды Ванюшка по брусу карабкался на полати. Чем было вызва-
    но, не помню, но он поторопился и свалился с бруса. Но не упал на пол, а,
    зацепившись за шпиль, вбитый для зыбок, рубашкой повис кверху живо-
    том. В страхе он неистово орал, ведь дом наш был изрядно высок, а следо-
    вательно, и полати от пола находились метра на три, три с половиной. Что
    делать? Я кричу: «Не ори», а он орёт. Ставлю стул, забираюсь на него – не
    достаю. Кладу на стул корытце – достаю, но только достаю, а чтобы под-
    нять и снять брата, – увы. А он орёт, ногами и руками дрыгает. Взбираюсь
    на полати, тяну его за рубашку, ничего не получается. Сил мало. Тяжёл
    Ванюшка, как камень в мешке. Слезаю. Убираю стул, хочу что-либо посте-
    лить на пол, на случай, если порвётся рубаха и Ванюшка упадёт. Но не
    успел я что-либо подстелить, как мои предположения сбылись. Рубаха лоп-
    нула, и мой Иван был таков!.. Ударился он больно, долго плакал. А потом
    выдул стакан молока и крепко уснул. Эх, побежать бы на улицу! Вон Вась-
    ка Колоколов с Сенькой Журавлёвым на рыбалку пошли. У каждого по удоч-
    ке. Глядишь – чебаков или пескарей наловят, а ты сиди тут… А за стари-
    цей, наверное, черёмуха поспевает.
    ***
    Доставалось и мне от Ивана. В детстве он был совсем не тот, что теперь
    – муху не обидит. А тогда он мало рассуждал, а больше действовал. Сижу я
    как-то у ящика на полу, а он на ящике, и хрясь меня по голове железным
    молотком. Я слышал стук, потом оглох – а дальше ничего не помню… При-
    шла мать с огорода, а я будто убит. Голова запеклась в крови, на полу кровь.
    Она проверила – сплю.
    А когда подросли, он мне указательный палец топором отрубил. Дела-
    ли мы с ним ружья из камыша. Лежит камышина на чурке, а мы спорим:
    – Не надо её рубить на патроны, ружьё из неё выйдет, – говорю я.
    – Нет! Патроны! – возражает он, а сам держит на взводе топор. Хотел я
    выхватить из-под занесённого топора эту камышину, а он – хрясь!
    Чувствую приятную теплоту на руке, поднимаю её, а палец висит
    на шнурочке. Кровь – ключом! Я заорал. Выскочила мать, а Ванька –
    был таков. Спрятался за поленницу дров, и потом его долго искали. При-
    вели бабку-шептунью. Зашептала она мне палец. Затянула грязной тряп-
    кой, а наутро в город – в больницу. Прирос палец, но остался кривым на
    всю жизнь. Так вот и росли. Мать вечно в поле, в городе, на дворе, а мы
    всё одни и одни. Не трудно догадаться, что матери хотелось «блеснуть»
    перед отцом. Пока он находился в армии, она ночей не спала – труди-
    лась, сколачивая хозяйство. Ей хотелось иметь больше коров, лошадей,
    овец… Закабаляла себя фанатично, но всё-таки мы жили бедно. Коров
    было 2-3, но молока мы от них почти не имели. Конюшня была плетё-
    ная, необмазанная. Сена не хватало – кормили коров соломой. Все жи-
    вотные зимой мёрзли, лохматились, и им было не до нас… Летом я лю-
    бил ловить рыбу удочкой на Ишиме. Какая благодать, когда рано утром
    сидишь у тихого Ишима и ждёшь, когда клюнет… Над молчаливо теку-
    щей рекой плывёт прохладный туман, а из города, раскалывая утрен-
    нюю благодатную тишину, доносятся малиновые звоны и перезвоны
    колоколов пяти церквей. А несколько позже начинает звонить и наша,
    воткнутая в косогорье деревянная церквёнка о трёх колоколах. Но зво-
    ны всех церквей перебивал зычный голос большого колокола Вознесен-
    ского собора, который находился на центральной площади города. На-
    стали смутные времена. По селу слухи ходят: солдаты войну бросают,
    кто-то продался Вильгельму германскому. Турок Урзурюм оставил, а
    потом и лапки кверху, а в городе «политики» появились – против царя
    Миколая горло дерут. Мужики газеты читают, а потом и скуривают их.
    – Эх! Взять бы нагайки со свинчаткой, да врезать! – возмущались ка-
    заки. А оно всё прёт да прёт. Ко многому стали привыкать, похихикивать, и
    только старики, насупившись, бурчали:
    – Ну и ну. Куда вывезет кривая – посмотрим. Будет дело, епасни-
    те в душу!
    – А всё-таки не в обиду сказать, Миколай сам виноват. Доверил он
    власть-то нашему землячку – распроклятому чалдону Гришке Распутину,
    да своей германке.
    – Пролез чалдон желтопупый, язвить его, в самый дворец ведь!
    – Как в сказке. Подвезло холере, на медах живёт и ничё не делат.
    – Как не делат? А придворных красавиц кто общупыват?
    Хохот. Закуривают по новой. Валяй, ребята, а что дальше будет –
    увидим.
    А с фронта то калека, то письмо с тревожной вестью. Погиб Кольша.
    Слёзы баб, причитания, вздохи.
    – Какого парня подвалили! Тьфу!
    Вернулся и отец с турецкого. На спине шрапнелью «залог вспа-
    хан», на виске – шрам, полученный от пьяного казака-кубанца, где-
    то в турецком городке Сорокомыше. Мужики табунами к нам, и
    день-деньской расспросы. Тут же рождаются и «гениальные» планы
    захода, окружения и разгрома германца.
    – Одолели бы, если бы не царица да Распутин, одолели бы, мать его!..
    – Не так-то просто. Брусиловых у нас мало!
    А война шла, подрастали парни, шли на фронт. В домах гуляли, пели:
    Последний нонешний денёчек
    гуляю с вами я, друзья,
    а завтра рано, чуть светочек,
    заплачет вся моя семья.
    Заплачут братья мои, сёстры,
    Заплачут мать и мой отец.
    Ещё заплачет дорогая,
    С которой шёл я под венец.
    Вечером гуляли, пели, а утром, провожая, плакали.
    – Господи! Что же дальше? – спрашивали люди. Но «Господи» безмолв-
    ствовал. А люди где-то гибли, нужда нарастала…
    – В городе сахару не стало.
    – Да и карасину тоже.
    – Опять лучину, как в старину!
    А тут новые вести: «Большевик появился, всё метёт!». И казалось нам,
    что где-то за горизонтом этот «большевик», он приближается к нам, и вот-
    вот его широченные плечи, а на плечах – здоровенная голова – всё это вста-
    нет перед нами, и нам капут. Но тут же и такое было: «Большевик – это что
    ни на есть простой человек, нашенский. Бояться его нечего…».
    – Говорят, что Иисус Христос тоже большевик был… Уж не это ли при-
    шествие Христа?
    Люди собирались в избы, где был ещё керосин, и при десятилинейке
    засиживались до глубокой ночи, а потом боялись идти домой, а хозяева –
    оставаться дома. Частенько решали: тут же переспать. Наступали осен-
    ние заморозки 1919 года. Белые шли тьмой на Омск, часто возвращались,
    давали бои между Ишимом и Тоболом, гул боёв часто доносился до нас.
    Солдаты спали всюду: на крышах и под крышами, у заборов и у плетней, в
    избах и сенях. Офицеры (многие с семьями) занимали лучшие дома. У нас
    жила семья беженцев, в количестве 7 человек, помогали матери, корми-
    лись. Жил и работник Иштван (не помню фамилии) – венгр. Вместе со
    мной он болел тифом, а потом я не помню, куда он делся. Я тифом болел
    очень долго – основным и возвратным. Дважды мать привозила попа и
    отпевала меня на тот свет. Ожил. Но долго-долго был очень слаб, плохо ел,
    не хотел разговаривать, да и не мог разговаривать – сил не было. Отец
    сошёлся с революционерами – Александром Григоревским, Кузьмой Фи-
    липповичем Казаковым и Анисьей Фёдоровной Баскаковой. Эти люди,
    покинув город, скрывались от преследований у нас в деревне. Анисья Фё-
    доровна работала учителем, Григоревский (впоследствии убит в кулацкое
    восстание в Токушах, а затем похоронен в Петропавловской братской мо-
    гиле) – писарем в казачьей канцелярии (доверили как-то!). Кузьма Фи-
    липпович под видом работника жил у нас. Вечерами они собирались в
    горнице, закрывали окна, Анисья Фёдоровна брала в руки гитару, брала
    несколько аккордов, а потом разговор… О будущем мира сего, о будущем
    нового человека. Но вот их стали подозревать и преследовать. Возглавлял
    это самый богатый на селе – Чернов – толстый коротыш в жилете с мас-
    сивной цепочкой через выпирающий живот. И вот однажды утром – неис-
    товый крик баб. Чернов убит и повешен на кольях плетня, возле загона на
    горе. Начались розыски. Подозревают фронтовиков – отца, Журавлёва и
    Севастьянова. Отец сговаривает их бежать. Отказываются. Отец скрыва-
    ется. Матери угрожают. Особенно младший брат Чернова, владелец бака-
    леи. Мать сказала, что отец погиб. Многие верили её слезам и всюду иска-
    ли погибшего отца. Искали на дне Ишима, в погребах, на пашне. А он…
    скрывался в мазаевских лесах. Скрывался до прихода красных. Мать одна
    об этом знала. Пришли красные. Их ждали с трепетом и страхом. Всё лето
    нас пугали приходом большевиков. В конце августа мы загрузили всю ут-
    варь в рыдванку и всей семьёй вместе с Пегановыми – беженцами из Укра-
    ины, сбежали к себе на пашню, в леса, где у нас была зерновая избушка.
    Убрались в ней. Какая была красота! В лесу костянка, еда на пашне самая
    вкусная! Даже картошка в мундирах – вкуснятина! Ночи тихие, таинствен-
    ные. Всякий комар – словно разведчик из тёмного леса. Пищит под ухом:
    «Ага, ты здесь!». Спали на общих нарах, сделанных в накат из бревёшек и
    застеленных запашистым сеном, накрытым льняным половиком. Попут-
    но на водопой к нам заезжали люди из соседних пашен, тоже сбежавшие
    от большевиков, которые, как наш деревенский поп говорил, жгут и режут
    всех, не токмо детей, но и стариков. Мы жили на пашне до октября, а по-
    том прибежала мать и говорит: «Всё, не могу. Зима близко, замёрзнете.
    Давайте домой, а там что будет. Убьют, так дома».
    Приехали, разместились, печку топим. Ждём чего-то. А белые, и отку-
    да их столько! То появляются, то ночью исчезают. Но вот повалил снег. Уда-
    рил мороз, Ишим встал. Белые уходят. Далеко слышен скрип колёс. Скрип
    доносится с той стороны Ишима, большевики пришли. Страх-то какой,
    батюшки! Бабёнки не находят места, прячут детей, задвигают ворота.
    Въехали красные. Напротив наших окон расставили пушки (12 штук –
    сам считал), ружья – в пирамидах, к окнам подкатили 2 полевых кухни.
    Варить нечего. Красноармейцы изнурённые. Дышут холодным паром.
    Стук в ворота. Мать расхрабрилась. Мы видим в дворовое окно: она идёт, а
    за нею командир и солдаты. Узнаём: мать продала им корову. От страха
    она могла бы отдать её даром, но тут продала, ещё за какие деньги! Дотоле
    невиданные. Солдаты все наелись и нас накормили. У нас лежал в посте-
    ли тифозный венгр. Как он был рад, когда с ним заговорил красноармеец,
    тоже венгр. Вечером возле казачьей канцелярии комиссар собрал митинг,
    а после митинга – общее ликование.
    – Поп-обманщик, белые-то сволочи, – толковали мои сельчане.
    – Вот оно что! Теперь бы семян раздобыть да засеять побольше.
    – В артель сливаться надо, сообща трудиться.
    Коммунисты-уполномоченные говорили взахлёб. На сцене пробова-
    ли переломить голик: когда вместе – сломать невозможно! А тут привезли
    художественный плакат нового села. Красиво! Белые каменные дома, зе-
    лёные насаждения. Тут школа, там сельмаг, там правление, а тут улица из
    жилых домов. Сидят мужики, рассуждают: «На картинке-то славно».
    – А кто рисовал – в селе не был… Не знает он, что крестьянину плетни
    да сараи нужны, да и без хлева не обойдёшься.
    – Амбаров нету.
    – Одним словом, мужичку и до ветра сходить некуда.
    – В армии за штыком присядешь, а тута хоть матушку-репку пой.
    Внизу смеются и курят дымно. А мы – мелюзга, где-нибудь за печкой
    притихшие, с жадностью слушаем да на ус мотаем дела житейские.
    Жизнь протекала с пафосом, с девизами и идеями, хотя страшно бед-
    но. Хлеб – с перебоями. Выручала картошка-матушка во всех видах. Из неё
    даже и пельмени делали, если появлялась мука. Болезни липли почём зря,
    но лечились больше всего дёгтем, мочой, горючей серой, крапивой и свя-
    той водицей. Времена были тревожные. Много было разных бродяг, бежав-
    ших из тюрем, отставших от белых и конокрадов. Хлебные злились, раз-
    вёрстка донимала, ходили всякие слухи. Уполномоченных по сёлам час-
    тенько убивали из-за угла. А потом, в 1921 году, вспыхнуло кулацкое вос-
    стание. Семьи коммунаров вырезали начисто. Теперь приходилось удив-
    ляться: как это наша семья сохранилась, ведь отец был коммунистом и
    работал председателем ревкома. Он уехал на своей Карюхе в город вместе
    с батарейцами. Следом нагрянули восставшие. Наш дом заняли хорошие
    друзья отца и матери – из сёл Красноярка, из Сумного и соколовские. Рань-
    ше эти люди всегда заезжали к нам ночевать, а утром с продажей уезжали
    в город. Родители всегда принимали их любезно. Очевидно, они и прикры-
    ли нашу семью от тёмной расправы. Характерно, что братья Бухонины,
    отделавшись ранениями, остались живы, но после участия их в восстании
    против коммунаров, но за советскую власть, они не заезжали больше к
    нам. Отец говорил: «Стыдно им теперь, избегают». В дни восстания я болел
    тифом. Иногда братишка Иван и двоюродный брат Пашка Колоколов оде-
    вали меня и выводили на улицу, чтобы сквозь плетень посмотреть, как на
    берегу Ишима колют штыками и сталкивают вниз с высокого берега ком-
    мунистов, пригнанных из Петропавловска для расправы. Многие из них
    не были коммунистами, но беда их была в том, что они были с бритыми
    усами и большими глазами… Этих признаков было достаточно для того,
    чтобы признать их коммунистами (!) Наступали на город с утра, крепко
    позавтракав. Вечером восставшие возвращались с награбленным салом,
    сахаром, хлебом, мясом и одеждой. Ванюшка с Пашкой стащили из са-
    ней-розвальней, нагруженных скобяными награбленными товарами, не-
    сколько капканов и колокольчиков. Они подарили мне один колокольчик
    и капкан, помню, как я был рад! А вечером от высокой температуры я
    бредил. Мать во второй раз пригласила попа для соборования меня.
    – Ты ведь у меня дважды умирал, дважды поп отпел тебя, а ты вот жив! –
    вспоминала мать до самой своей смерти. Потом с кулацким восстанием было
    покончено. Отец вернулся на своей Карюхе из города ночью и снова стал
    председателем сельского ревкома.
    Время было чрезвычайно хлопотное. Отец в ревкоме имел подушку, там
    и спал, а я ему носил еду… То и дело требовались подводы, фураж… Военный
    коммунизм чистил все лари и сусеки. Народ тревожился, часто терялась вера
    в советскую власть. По селу пролетали нездоровые шёпоты. Лупон Севастья-
    нов вдруг подарил попу корову. «Что это?» – озадачивались люди.
    – Провокация, – говорил отец и другие. Я восьмилетний сочинил
    об этом частушку:
    Лупон Севастьянов на небе пимы шьёт,
    Он ли не дурашка – попу коров даёт.
    Грубо, непоэтично, но ребята под гармонь, проходя мимо дома Севас-
    тьянова, усердно пели эту частушку, а Лупон грозился. Однажды и с вила-
    ми накинулся на ватагу ребят. Я с ребятишками был тут же незаметным
    клопом, ликовал! Теперь было бы чудно кучке коммунаров и сочувствую-
    щих идти по коротенькой улице деревушки со знаменем и лозунгом, петь
    революционные песни, сиять красными бантами на груди и лентами на
    шапках. Тогда это было здорово!
    Каждую неделю в школе (клуба не было) ставили спектакли.
    Народу – битком. Напротив школы была деревянная церковь. Наша
    учительница была из прежних и украдкой в сговоре с попом Васили-
    ем водила нас в церковь. Там было холодно. Поп, рассадив нас на
    скамейки, рассказывал нам о всемирном потопе, учил петь молит-
    вы. И вот приходит домой отец и спрашивает: «В церковь ходите?», и
    все отвечают: «Ходим!», а он говорит: «Рассказывай!». Я всё расска-
    зал. А через три дня ни с того ни с сего учительница вызывает меня
    к доске и требует: «Расскажи стихотворение «Дятел носом тук да
    тук»… Я остолбенел, а она бьёт меня по голове ребром линейки и го-
    ворит: «Повторяй: «Дятел носом тук да тук…». Я заплакал. Но дома не
    жаловался. В моё время в школе за провинность ставили учеников
    коленками то на горох, то на соль. Меня же однажды за провинность
    учительница посадила за одну парту со своей дочкой, которая тоже
    провинилась. Мы с ней страшно краснели, а ученики хихикали. Та-
    кой момент нельзя забыть! Лучше бы на горох или на соль коленка-
    ми, чем сидеть с городской девчонкой (тогда мальчишки вообще си-
    дели отдельно от девочек).
    В 1920 году из 10 дворов отец сколачивает артель под названием «Крас-
    ный пахарь». С зимы началась активная подготовка к коллективному севу.
    Вся эта диковинка вызывала огромное любопытство станичников. Несмот-
    ря на заманчивость, хлеборобы воздерживались вступать в артель. На аги-
    тацию отвечали то усмешкой, то заявляли серьёзно: «Ничего-де из этого
    рая не получится». А большинство говорили: «Погоди, посмотрим». Артель-
    щики взялись за дело активно, дерзновенно. На берегу озера Сафонкова
    выстроили общую из дёрна избу-барак. Отсеялись вовремя и землю обра-
    ботали что надо. Я и Васька Ушаков – приёмный и усыновлённый сирота
    (обоим нам было по 9 лет) были пастухами смешанного табуна. В нём были
    коровы, годовалые телята, жеребята и овцы. На двух осёдланных конях, с
    собакой Розкой мы пасли от темна и до темна. Лето 1921 года оказалось
    настолько пагубным, что с середины июня нам негде было пасти. Всё го-
    рело от солнечных лучей. Всё лето не было дождя. Осенью артель нача-
    ла распадаться. Получилось: «Спасайся кто и как может». В ноябре на-
    чался сплошной падёж скота, истощённого от бескормицы. Была пани-
    ка людская. Люди, вспомнив ошибки прошлых лет, кинулись собирать
    почерневшую солому. По первому морозу весь «лишний» скот пошёл под
    нож, и мы всю зиму жили без хлеба, а питались только мясом. Даже кар-
    тошка – и та не уродилась. Летом 1922 года у нас были одна лошадь и одна
    корова. Сговорившись, не помню с кем, отец посеял немного проса и деся-
    тину пшеницы. Кстати, приобретение семян обошлось нам очень дорого.
    Что было доброго из одежды матери и отца – всё пошло на семена. Мы,
    возможно, умерли бы с голоду, если бы не сказочный случай. Весной отец
    сел верхом на Гнедка и поехал по своей родной пашне – и вдруг увидел на
    одной небольшой полоске на опушке леса густо зеленеющую рожь! Оказы-
    вается, в 1920 году он посеял её, но в 1921 году побывав на этой полоске,
    убедился, что никаких всходов нет, реденькие колоски и всё. Махнул ру-
    кой. А получилось, что эти колоски обсыпались осенью 1921 года, зёрна
    проросли, обкурнились, а весной 1922 года полыхнула рожь. Счастье-то
    какое было! Мы с нетерпением ждали, когда она начнёт поспевать, а как
    только поспела, мы её серпами жали, в снопах сушили, цепами молоти-
    ли… всё пережили и выжили! В 1923 году отец снова сагитировал 10 семей
    выехать из Новопавловки на нашу пашню к озеру Пеньково, там на самом
    песчаном и безветренном месте основали хутор. Теперь это центральная
    усадьба совхоза «Рощинский». Первожителями были: Аверины, Захаровы,
    Злобины, Долгополовы, братья Ушаковы, Велижанские, Баяновы, Суров-
    цев (горожанин-бахчевод). Хутор подчинялся Новопавловскому сельсове-
    ту. Школы до 1928 года у нас не было. Поэтому в самые лучшие для учёбы
    годы мы не учились. Родители отшучивались: «А, да ладно. Девчатам да
    ребятам письма написать сумеют – и хватит». Работали мы от зари до зари.
    Книги о Чапаеве, Емельяне Пугачёве, Евангелие (которые мне подарила
    моя тётка Александра Рындина, урождённая Аверина – религиозная до
    фанатизма) и ещё какие-то незначительные книжечки я читал на пашне,
    в то время, когда кони отдыхали, то есть в обеденный перерыв, который
    длился часа два-три. Как только мне исполнилось 12 лет, так ручки одно-
    лемешного плуга отец передал мне навсегда. Засевали мы немного – 5-6
    десятин. В наше время это пустяк, но тогда при однолемешном плуге, де-
    ревянной бороне, посеве из лукошка, прополки и уборке урожая вручную –
    целая прорва труда! Однако от зари до зари трудились только в горячие
    дни лета. Зимой же времени для игр было много. Утром напоишь живот-
    ных, уберёшь навоз, дашь корму, подметёшь двор – и гуляй, а там снова к
    животным. И всё-таки жили мы весело. Чего стоила только окружающая
    природа. Кругом загадочные леса, озёра, рыбалка, охота, вечерние сбори-
    ща на брёвнах, качели, гармонь (я был «первой гильдии» гармонистом на
    селе). Через три года хутор стал селом русским и казахским краем («кир-
    краем»). Дворов 40-50 уже было.
    В 1927 году я вступил в комсомол, ячейка была в Новопавловке, 8 ки-
    лометров мы ходили на собрания с песнями. В этот год началась борьба за
    сплошную коллективизацию и ликвидацию кулачества. Я в активе. Зе-
    лен, малоопытен в жизни, малограмотен, но был вкручен в водоворот со-
    бытий, которые называли второй революцией. Уполномоченный Спицын
    и мы, комсомольцы, вызывали сельчан поодиночке.
    – Ну, дядя Захар, ну хоть пуда два хлеба сдай.
    А дядя Захар отвечает:
    – Ребятушки, ну говорю, нету, весь хлеб в сельнице. Не знаю как
    дальше-то, семья ведь.
    Едем в село Нейслебен. Ходим по дворам, обжимаем. Хлеб нужен
    стране. В городах на Руси голод.
    Как-то на днях я побывал в своём селе. Мой взор остановился на до-
    мике Ефима Велижанского, и думаю: какой же это был кулак, за что его
    раскулачили? У него было 2 взрослых сына и дочь на выданье, а изба –
    негде повернуться. Теперь рядом дома механизаторов размерами в 3-4 раза
    больше, капитальные дворы, гаражи, легковые машины… Какое всё-таки
    жестокое время было! Ефима и сына Александра органы арестовали – и с
    концом. Вся семья трудолюбивых людей распалась. А сколько подобных
    семей исчезло? Очень-очень много! Всё это наносило прямой ущерб наше-
    му народу. От этого ещё больше скуднели наши дела, наша жизнь. Моло-
    дёжь устремилась в город. В 1929 году уехал и я. Нелегко было расставать-
    ся с родной моему сердцу пашней, где я и теперь часто бываю, печалюсь и
    грущу… Но надо же было думать о будущем, не оставаться же в селе, кото-
    рое пошло на убыль, разваливалось. Была попытка объединить всех в кол-
    хоз, но как только вышло письмо Сталина «Головокружение от успехов»,
    так люди растащили по домам свой скарб и скот. В 1929 году мне удалось
    умолить отца уехать в город за образованием. Мы втроём – Ваньша Полян-
    ский, Ваньша Махно и я нашли курсы жестянщиков. Устроились. А вскоре
    приехал отец и стал упрашивать вернуться домой к плугу… Видно, почув-
    ствовал он без меня тоску-кручинушку. Но я не вернулся. А он в горячке с
    молотка продал хозяйство, да и тоже в город. Устроился в ж/д депо в ко-
    тельную. Для жилья купил набивную избу, размером 5х4, и зажили мы
    всей гурьбой: 8 человек да плюс Иван Полянский. Спали на полу, повалом.
    По окончании курсов нас с Полянским и Махно биржа труда послала на
    работу подметалами на мельницу Муратова № 10. В отделе кадров сидел
    бывший чинодрал. Спросил меня кто таков, откуда?
    – Новопавловский.
    – Казачью контру не принимаем.
    – А ты? Как фамилия? – спросил он Ивана Махно.
    Тот говорит:
    – Я – Иван Махно.
    – Махновцев тоже не принимаем.
    Мы зашумели.
    – Мой отец член РКП с 1919 года, он был председателем станичного
    ревкома! – не без гордости сказал я.
    – А мой отец батраком был, – добавил Махно.
    – Я тоже из бедняцкой семьи, – сказал Ваня Полянский. Устроились.
    А весной мы услыхали про новые первые совхозы и махнули в Чаг-
    линский (ныне Кировский Кокчетавской области). Жестянщиком в цех
    приняли только Ваню Махно, а нас – на хозработы, долбить помойки, раз-
    брасывать снег. Для нас такая работа была привычной. Самое главное –
    мы получали 1 кг хлеба в день и добрый приварок.
    Однажды ночью подняли нас по тревоге и зачислили всех заправщиками
    в тракторные отряды. Я попал в хорошую бригаду. Трактора были амери-
    канские «Катерпиллеры». На вспашке зяби в 1930 году я работал на этом
    тракторе самостоятельно. За то, что я ловко играл на русской гармошке, в
    бригаде меня уважали. Жили в юртах, вагончиках. Бань не было. Вшей
    хватало. Избавлялись от них только тем, что одежду обмакивали в лигро-
    ин. Был случай – стоял жаркий день, трактора гуськом ушли (загонки были
    по 2-3 километра). Меня донимали вши. Налил я ведро лигроину. Раздел-
    ся донага, смочил свою амуницию и развесил на ракитовые кусты. Заго-
    раю. И вдруг показалась легковая «Эмка».
    Это директор и американец-консультант по своей технике, думал я.
    Что делать? Схватил свои очень колючие шерстяные брюки и мокрые на-
    дел на себя. Подъехали директор с американцем. Расспросили, измерили
    пласт пахоты (а меня уже жжёт, палит!). Когда они уехали, когда я злосча-
    стные брюки забросил на ракиту, то не мог найти места – ниже пупа до
    самых пяток я покраснел как кумач. Тело горело. Нужен был ветер, а его не
    хватало, и воды как назло ещё не подвезли. Обдувался кепкой, бегал, ду-
    мал, погибну. Выдюжил, но на другой день кожа зашелушилась. Вечером
    рассказывал ребятам, а они укатывались со смеху.
    Из моих писем брат Ванюша узнал, что моя хлебная пайка весом 1 кг,
    а он тогда работал инструментальщиком на мехзаводе, получал 500-600
    граммов. И бывало так: получит пайку, пока идёт домой, съест, а потом
    рёвом ревёт перед матерью. Вот по этой причине он вдруг появился в на-
    шем совхозе. Неделю меня разыскивал. Я был в поле, от центральной усадь-
    бы в 40 км. В конце концов его, заморённого, пристроили на хозработы.
    Когда встретились, то он уревелся.
    Хлебнули мы с ним в те годы. Вспомянуть – дыхание спирает.

    Полностью читайте в журнале или на сайте в формате PDF.
    Категория: Наследие | Добавил: Людмила (15.01.2012)
    Просмотров: 667 | Теги: Михаил АВЕРИН | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz