Четверг, 23.11.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 246
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » В семейном кругу

    С. Назарова. Долго и счастливо...; Ох, Керимтай
    № 3, 2011
    — Дед, а Знайки всегда в очках?
    — Ну да. Ещё они бывают в шляпах, и оттого всех раздражают.
    — Дед, а раздражают — это что? Это когда я утром не хочу вставать в садик?
    — Ну вроде того.
    — Знаешь, дедулей, тогда мне Знаек жалко…

    Так они и ехали в трамвае из детского садика, откуда "дедулей” или "дедукей”, как называла его Синичка, забрал её вечером. Окна трамвая разрисовал мороз, миловидная молоденькая кондукторша в толстом свитере, закрывающем её лицо почти до глаз, и в стёганых модных штанах, оставляла на полу в салоне трамвая вычурные рисунки от подошвы своих "крутых” кроссовок на тающем снегу, занесённом с улицы пассажирами…
    Им почти сразу повезло, деду и внучке: не успели войти — освободилось два места. Синичка села к окну, ковыряла пальчиком изморозь, продышала круглую маленькую дырочку в инее — для обзора.
    — Знаешь, дедулец, меня сегодня Машка к-а-ак дёрнула за волосы…
    — С чего вдруг? Ты, наверное, и сама хороша, задиралась…
    — Нет, мне было некогда задираться: я воспитательнице помогала тарелки в мойку носить.
    — Ну а ты? Сдачи дала?
    — Конечно! Руки были заняты, а я ей на ногу так наступила, что она вприсядку присела! — радостно закричала Синичка.
    Пассажиры вокруг дружно засмеялись. Синичка смутилась, насупилась, опустила лицо в воротник куртки и до конца пути больше не разговаривала.
    "Интересно, — подумал он. — Когда в человеке начинает проявляться его собственное лицо? Или мы с ним рождаемся, но не замечаем и как бы не придаём значения, принимая его за сосульку, которая со временем растает?”.

    Синичка вообще-то была Дина, Динка. Так они её назвали. Она была вроде позднего ребёнка у них с женой. Ребёнком, которого Господь послал после полувека жизни. И как раз вовремя, потому что отношения их зашли в полный тупик. Не то чтобы они разлюбили друг друга напрочь — нет. Просто им стало друг с другом трудно, плохо. У жены был климакс, протекавший совершенно классически. Можно подумать, что все выверты этого состояния, описанные в медицинской литературе, были списаны именно с неё… Последние два года она спала отдельно, в другой комнате. Состояние невероятного энергетического подъёма, жизнелюбия и трудоспособности резко переходило в полную противоположность, когда она не хотела отвечать на телефонные звонки, плакала, подолгу смотрела в никуда, застыв казанской сиротой над тарелкой за ужином по вечерам. Прежде предельно аккуратная во всём, она почти перестала следить за собой, не делала маникюр, не укладывала волосы…В будни к этому принуждала необходимость — на работу не пойдёшь как попало, а в выходные жена ходила растрёпой. Иногда она яростно сопротивлялась старению, заказывала себе в ателье вещи, а потом, получив их, потерянно разглядывала и засовывала в дальний угол шифоньера, ни разу не надев.
    На тумбочке возле кровати у неё лежали огромные стопки книг: русская классика — стихи и проза, Библия, философия синтоизма, Вернадский, "Житие старцев Оптиной пустыни”, старые журналы "Новый мир”, "Иностранная литература”, "Советы сибирских знахарей”, "История русского императорского дома Романовых”, рассказы и пьесы Бабеля, Лесков, Подъячев, сборник анекдотов, словари… Такой она человек…
    Он хотел её. И ему было жаль её. Их связывало столько лет не просто совместное хозяйство и дети, как это бывает у большинства, а понимание, любовное влечение, интерес друг к другу. Но всё дело в том, что она, находясь в этом своём теперешнем болезненном состоянии, никогда не выливала свою агрессию или дурное настроение на других, а только на него. И от жалости, так уж получалось, не оставалось и следа, а оставался вопрос: как он мог связать свою жизнь с этой нервной, несправедливой и злой женщиной? Он, который и сейчас ощущал себя молодым, полным сил, нравящимся женщинам куда моложе себя.
    Бреясь по утрам в ванной, он с удовольствием отмечал, что в волосах ещё нет седин, что он по-прежнему строен, а возраст не только не побил его, как моль шубу, а напротив, придал ранее не свойственный шарм. И он думал о том, что в конце недели встретится с Ларисой…

    Синичка была громкая девчонка. Она с шумом входила в подъезд, громко комментировала всё, что задевало её внимание: снег на деревьях, кошку, пробежавшую мимо них в соседний подъезд, собственные ощущения от морозного вечера. Она никогда не дожидалась, пока дедукей позвонит в дверь квартиры, а принималась ручонками в тёплых варежках тарабанить в дверь, крича: "Ба, я уже пришла!”.
    Ба открывала, и они бросались в объятия друг друга: стареющая нервная женщина, его жена, и маленькая, румяная от мороза девочка, наскучавшаяся по ней в садике…
    Начинались тисканья, вопросы, весёлое и шумное раздевание, а собака, которую жена вдруг (после 10 лет нежности и заботы!) перестала любить и тяготилась ею, скакала вокруг, лаяла, лизала всем троим лицо, руки.
    Сегодня жена демонстративно не замечала его, вскользь кивнув и уклонившись от обычного поцелуя. А раньше она встречала его поцелуем и провожала — тоже…Он заметил, что глаза её блестят, что она подкрашена, а в доме чувствуется слабый запах её дорогих духов. Значит, где-то была сегодня… Она теперь редко совершала "выходы” — только по работе, когда надо было взять корректуру на вычитку. Хорошо что у неё появилась эта возможность — работать дома…
    — Мы не закрыли виноград на зиму, — сухо сказала вдруг жена. — И теперь мороз его прикончит…
    Во всём был укор, адресованный лично ему: это он плохой хозяин, не съездил на дачу осенью перед холодами, не закрыл виноград, он равнодушный… Это было, как всегда, прелюдией к упрёкам и обвинениям, которые в течение вечера обрушатся на его голову.
    Он промолчал.
    За ужином болтала Синичка, они с женой отвечали ей и жена даже смеялась. Внучка была для неё чем-то особым, и связь между ними, двумя женщинами, взрослой и крохотной, — он это чувствовал — была особой, не нуждающейся в объяснениях.
    Синичка после ужина копалась в комнате с игрушками, вела с ними сложные диалоги, в которых переплетались и "дочки-матери”, и любовные страсти з мексиканских сериалов, и английские словечки, и жаргон, почерпнутый из "Никелодиума”.
    Динка была личность продвинутая.
    Включила телевизор. Ей было всё интересно.
    А они с женой молча курили в кухне после ужина, включив вытяжку. Его задевало, что жена не воспринимает его: ей было всё равно, как прошёл его день, о чём он думает. Он заметил, что ямочка на её подбородке стала чуть глубже. Правда, это не портило лица: черты жены ему всегда нравились, да и не только ему. Чётким, влекущим рисунком очерченные яркие губы катастрофически притягивали взгляд, глаза под чуть припухшими веками жили собственной, страстной, таинственной жизнью.
    — Где была сегодня? Что нового? — он спросил и просто так, и из интереса.
    — Какая разница, — сказала она. Густые волосы жены на висках были седыми, цвет их сливался с цветом пепла на кончике сигареты.
    — Тебе надо бросать курить, — сказал он.
    — Ох, если бы это было так просто, табачные компании давно разорились бы, — вздохнула она.
    — Ну так давай будем способствовать их разорению. Если ты бросишь, я обязательно брошу.
    — Не смеши, — усмехнулась она.
    — Ты сегодня хорошо выглядишь, — мягко заметил он.
    — Именно поэтому ты не называешь меня по имени? Я уже отвыкаю от своего имени, — уколола она.
    — Ну что ты, тебе просто кажется. Тебе не угодишь, — со вздохом долготерпения произнёс он.
    — Да не надо мне угождать. Мне просто внимание нужно, понимание, — она складывала тарелки для мытья.
    — Тебе всё нужно, конечно, только тебе! А мне этого совсем-совсем не нужно! Давай начнём с тебя! Ты отдалилась от меня, ты находишь время только для чужих. С ними у тебя и настроение есть, и темы для разговоров. Только я выпадаю из этого круга. — Он взял новую сигарету.
    — Никакого круга нет. Потому что я ненавижу замкнутые пространства. А тебе… Тебе и без меня хорошо, и ни при чём тут моё настроение. Знаешь, я поняла, что так было всегда: я должна тебе сделать приятно, удобно, вкусно, ласково, чисто. И тогда ты меня терпишь! Я — сама по себе. В молодости тоже так было, только тогда у нас обоих было больше общения — у тебя своё, у меня своё. Веселуха была. А теперь всё обнажилось. Нам холодно вдвоём. — Она отвернулась к холодильнику, чтобы достать для Динки "ночное” молоко и чтоб оно успело согреться.
    — Ты же эти все претензии придумала! И это разрушает не только настоящее, но и наше прошлое, — горько сказал он.
    — Я придумала только тебя. Ты оказался не похож на того, кого я придумала. Кем ты сознательно казался. Но, главное, тебя это нисколько не расстроило! Вот так и прожили по ошибке.
    — По ошибке?! Знаешь, в последнее время, когда я тебя слушаю, мне кажется, я слушаю не родного человека, а театрального критика, который только что посмотрел спектакль и выносит ему свой вердикт…
    — Ну, это не ново. Дяденька Шекспир до тебя отметил, что мир — театр, люди — актёры… Я не критик, а пострадавшая сторона. Зритель собственной жизни.
     — А я кто, по-твоему?
    — А ты тот, кто режиссёр не по призванию, а по нелепости.

    В кухню забежала Синичка.
    — Бабуля, — закричала она. — Там добрый аблакат помог Пауле вернуть ребёнка!
    — Какой ещё аблакат? — спросил он.
    — Добрый! — повторила Синичка.
    — Да адвокат он, ад-во-кат, — пояснила ему жена.
    — Вот именно, — сказала Динка. — Адвокат. Только добрый.
    — Я рад за Паулу, — улыбнулся он. — А кому-то уже, по-моему, пора спать.
    — Интересно, — недовольно нахмурилась Синичка. — Я ещё не пила молоко, не ела витаминки, я ещё писать буду и … зубы чистить, да, ба? И ещё мне почитать. Бабуля, ты почитаешь?
    — Ну да, мне и самой интересно, что там дальше будет, — голос жены неуловимыми нотками оберегал эту их особую с Синичкой общность.
    Внучка прижалась к ней, и та забрала её руками всю, как в кокон, с такой нежностью и отчаянием, что он подумал: "Как за спасением от чего-то страшного жена тянется к внучке”.

    — Ну что ты, — примиряюще произнёс он. — Давай не будем усложнять. Давай выберемся куда-нибудь в конце недели: в горы, что ли, или куда ты хочешь?
    — Где мы найдём с тобой то, что потеряли внутри? Мы же не в горах это потеряли, — тихо сказала жена.
    "В горах мы скорее нашли”, — подумал он. Вспомнил, как взобрался на высоченную сосну, на самую верхушку, совсем не будучи спортивным юношей. Просто башку сносило от любви! И кричал оттуда: "Это тебе, тебе посвящается!”. А она, тогда юная и худенькая, стояла в ситцевом сарафанчике внизу такая бледная от страха за него, что её лицо на фоне загорелого тела было как бумажная маска… И когда он в следующую минуту посмотрел вниз — она лежала в траве безжизненная, и длинные тёмные волосы закрывали её лицо, шею и плечо… Он не помнил, как спустился с сосны: ладони были содраны в кровь, смола и рыжие сосновые иголки впечатались в них…
    Придя в себя, она дотронулась длинными пальцами до его лица так, что его пробрало до пят сладкой дрожью: "Если бы ты сорвался, я бы…”. Он и так всё понял.
    Вечером этого дня, войдя от костра в их палатку, он увидел два спальника, разложенных для сна и усыпанных белыми и розовыми лепестками шиповника…
    … А сейчас он с облегчением подумал, что отказ жены сделать совместную вылазку как нельзя более кстати: у Ларисы день рождения, он сможет сослаться на необходимость быть на работе в субботу — жена никогда ни в чём его не проверяла… Жена не только любила его раньше, но и не покушалась на известную степень его свободы, не оскорбляла подозрениями, уважала его уход в себя...
    … Зазвонил телефон. Как всегда по вечерам, звонили сын с невесткой, поболтали с Синичкой, которая спела им новую песенку, разученную с бабушкой "Где-то есть город, тихий, как сон”, и ещё одну, детсадовскую, которую дети готовили к новогоднему утреннику. Потом невестка поговорила с женой и с ним. Похоже, она их любила, и называла МаПа, обращаясь сразу к обоим. Завершился  разговор так же, как почти всегда: "МаПа, пусть Синичка останется у вас на субботу-воскресенье, а? Мы с Робиком так закрутились, у нас завал… И дел, и приглашений…”.
    — Для нас Синичка в руках дороже любого журавля в небе, — решил дедулей этот вопрос.

    А позже позвонил, как всегда, один из их старых школьных друзей. Поболтали с ним по очереди — сначала он, потом жена. В конце разговора с нею друг сказал: "Я так завидую вам, ребята. Вы мне очень помогаете тем, что вы такие… От вас тепло и верность”. Она заплакала, положив трубку.
    Синичка опять прибежала в кухню. Увидела слёзы. Ничего не говоря, стала вытирать бабулины слёзы своими пальчиками.
    — Дедулей, — обратилась к нему внучка. — Ну дай, пожалуйста, свою ручку. Я только полминутки порисую, и всё, и пойду раздеваться… (У него была красивая эксклюзивная авторучка, подаренная иностранцами "по обмену опытом”. Он и носил-то её в кармане больше для престижа, такую необычную, и редко сам ею пользовался — экономил).
    — Возьми на стуле в пиджаке, в верхнем кармане, — объяснил он.
    Синичка умчалась в комнату.
    Он не знал, что сказать жене. Неожиданная нежность к ней поднялась прям-таки до горла.
    — Ты молодец, — похвалил он. — Всё успеваешь. Ты меня избаловала за нашу семейную жизнь: я в столовой не могу есть. Я могу есть только то, что приготовишь ты. И вообще, у нас хороший дом. Но ты особенно не напрягайся, ложись спать вовремя, а то ночами напролёт скачешь тут, готовишь, стираешь Синичке… Можно же оставить на завтра незаконченные дела. Ни к чему так урабатываться.
    Внучка (она уже была в байковой пижамке) несла в кухню фотографию.
    — Дедулей, кто это? — спросила Синичка.
    Она держала фотографию Ларисы, на которой Лариса была снята в купальнике крупным планом на Иссык-Куле.
    У него вспотели руки и лоб.
    — Где ты взяла это, Синичка? — спросила жена.
    — У дедукея в кармане, когда доставала ручку, — пояснила Синичка.
    Жена мельком, но цепко, посмотрела на фото, потом — удивлённо — на него. Его смятение, конечно же, не укрылось от жены.
    — Это что — твоя женщина? — спросила жена, кивнув на фото.
    — Да ты что! Нет, конечно.
    — А-а-а, ну да: скажи ещё, что это женщина твоего начальника, и он дал тебе поносить эту фотографию. Так, что ли?
    Пальцы её подрагивали, когда она прикуривала сигарету. Глаза её потемнели, и из серо-голубых стали ярко-синими. В них появилась ошарашенность новостью и интерес — да, он не ошибся, не мог ошибиться! — интерес к нему. Сейчас она видела его, а минуту назад — нет, не видела, не чувствовала.
    — Я тебе потом всё объясню, — пролепетал он вполголоса. (Ну Синичка, ну проныра!).
    — Нет уж, не потом. Надеешься, что успеешь придумать что-то вразумительное? — голос жены дрожал.
    — Понимаешь, это, может, неубедительно, но я нашёл её сегодня, нашёл на работе…
     — Кого? Эту женщину?
    — Перестань… Да фотографию же. Я её нашёл. Завтра спрошу у своих, чья она…

    Жена резко встала и вышла из кухни. Он слышал, как она открыла кран в ванной, почистила зубы, умылась, вернулась в кухню, взяла стакан с молоком и пошла в комнату внучки.
    Он не знал, что делать, влип так влип… Жена закрыла дверь в комнату, оттуда донёсся щебет Синички. Они выясняли, где остановились и откуда нужно читать про Незнайку…

    … Она шла по безлюдным улочкам, отпустив с поводка собаку. Под ногами сквозь снег проступали лёгкие, медного цвета листья. Собака отбегала от неё по своим делам, возвращалась, сочувственно и преданно глядя в лицо. Её невыразимо трогало отношение собаки, она винила себя за равнодушие к ней в этот последний год, а может, равнодушие началось чуть раньше… В небе низко проурчал самолёт. Она вспомнила, как муж, когда ей нужно было рожать их первенца, уехал по распределению после института в Восточный Казахстан… Из роддома её встречали все — мама, свёкор со свекровью, друзья и подруги — кроме него. Он прислал телеграмму, заказывал междугородные переговоры — вырваться у него не было возможности. И вдруг нежданно-негаданно прилетел на ноябрьские праздники в багажном отделении самолёта (билетов не было, договорился с лётчиками за наличный расчёт) в 5 утра… В это время она кормила грудью их сына, которому ещё и месяца не исполнилось. Печь выстыла (они жили тогда в каркасно-камышитовом одноэтажном доме с печным отоплением), ногам было зябко, и в это время раздался осторожный стук в окно. Она подлетела к окну с сыном на руках — счастливая и ошеломлённая. Она знала, что это — он. Это он спустился к ней с той сосны, на её ложе из цветков шиповника…

    Ночью он проснулся, а в кухне горел свет. Он включил торшер, глянул на часы: без четверти три. Он вышел в кухню. Там никого не было. Не было в квартире и собаки. Значит, жена вышла с ней на улицу. Давненько она не выгуливала собаку, а тут ночью, в морозец… На душе у него было чувство вины и растерянность. Вот досада! Ну Динка, пролаза! На кой ей эта фотография? А, кстати, куда фотография делась? А-а, вот же она, на столе… Лариса улыбалась, на её голых плечах блестели капли воды, кончики волос были мокрыми, большой рот растянут в улыбке… Глупая, самоуверенная, без комплексов, весёлая — ему повезло…
    Но все эти короткие мысли о Ларисе изнутри перебивались каким-то ликованием, просто симфонией! "Да чего ж это я?” — с удовольствием, к собственному удивлению, подумал он. А ощущение всё не проходило. Ощущение, что всё не просто хорошо, а здорово, замечательно прекрасно! И счастливо! Что он любим женою, что впереди у них столько дней, ночей, долгих разговоров, покаяния и страсти, прощения и обвинений, которые и дают то глубокое и несокрушимое прорастание друг в друга, без которого бессмысленна жизнь вдвоём и которое в конце облегчает уход из жизни, наделяя сознанием, что ты был в ней не одинок, что тебя, именно тебя всегда и всякого любили… Именно это имел в виду древний иудейский мудрец, изрёкший: "И жили они долго и счастливо и умерли в один день…”.
    В дверь вставляли ключ, и он бесшумно прошёл к постели, смяв в кулаке фото Ларисы.

    Полностью рассказы читайте в журнале.
    Категория: В семейном кругу | Добавил: Людмила (25.05.2011)
    Просмотров: 737 | Теги: Светлана Назарова | Рейтинг: 5.0/2
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz