Вторник, 17.10.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » В семейном кругу

    В. Туляков. Рассказы
    № 6, 2010

    В. Туляков. Последний бой Родиона Рощина; Лыжня;
    Своя орбита; Храбрый Олег; Лёнькины вопросы;
    Подарок Виктора Тростникова. Рассказы

    Виталий Сергеевич ТУЛЯКОВ
    родился в селе Ивановка Нуринского района Карагандин-
    ской области 10 ноября 1949 года. По образованию "неза-
    конченный” агроном и зоотехник, поскольку учился в
    техникумах этого профиля в Каркаралинске и в Косщах
    Целиноградской области. С 1973 года на инвалидности
    по зрению.
    Автор книги стихов, рассказов и очерков "Капли
    вдохновения”, вышедшей в Караганде в 2007 году.
    В "Ниве” выступает впервые.

    — Пропала моя рыбалка, — с досадой думает Родион, приподняв го-
    лову от подушки. — Вон как грохочет, льёт, наверное, как из ведра.
    Родион вскакивает и подходит к окну.
    — Ох ты чёрт! — радуется он. — Это же артподготовка. Какой там
    дождь — это просто война ещё. Чуть не проспал самый клёв. Почему же
    мама меня не разбудила? — обиженно говорит Родион, — я же просил.
    — Куда ты, сынок, так рано? — приоткрыв дверь, испуганно шепчет мать.
    — Почему мама плачет? — недоумевает Родион. — Это, наверное,
    оттого, что от меня давно нет письма. — И, улыбаясь, хочет отдать честь,
    но рука тяжёлая и её покалывает.
    — Отлежал руку во сне, — обеспокоился Родион.
    — Мама, ты корову уже подоила? Налей мне кружку молока, — вино-
    вато просит.
    Но мать отворачивается и, всхлипывая, говорит:
    — Надо процедить молоко, а марли нет ни клочка.
    Потом быстро снимает с окна занавеску и рвёт её.
    — Ты, мама, прямо как наша Олечка под Родниковой, — смеётся Ро-
    дион и, стараясь успокоить и удивить мать, выхватывает из-под подушки
    целый санпакет. — Видишь, какой широкий бинт.
    Родион хочет отдать его матери, но мать выскакивает из комнаты и
    голосом Левитана говорит:
    — Родион, побереги санпакет, скоро начнётся война.
    — Как начнётся? Мы ведь уже в Берлине! — кричит Родион. — Мама,
    мы же с комбатом договорились сегодня вместе идти на рыбалку.
    — Рощин, ты что же не слушаешься матери? — спрашивает комбат
    Ледков. — Никаких рыбалок. Начнёшь всё сначала, от самой Москвы, —
    приказывает комбат.
    В душе у Родиона всё протестует.
    — Как можно? Почему? Зачем? — Родион недоуменно и обиженно
    спрашивает комбата:
    — Но мы же с вами вчера вечером договорились. И червей накопали.
    Неужели вы не помните?
    — А ну-ка, где черви? Покажи, — требует капитан Ледков.
    Родион достаёт из-под лавки жестянку. Банка почему-то пуста. И вдруг
    Родион всё понимает и холодеет от ужаса: банка из-под американской
    тушёнки. Мать и комбат Ледков стоят рядом и зло смотрят то на Родиона,
    то на банку. В их глазах молчаливый вопрос и презрение к нему, Родиону.
    — Мама! Мама! Я не виноват, банку мне подменили, — кричит, ры-
    дая, Родион.
    Он размахивается, хочет швырнуть банку, но руку на взлёте словно
    зажало тисками. Родион напрягается и стонет…
    — Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, проснитесь.
    Родион открывает глаза, полные слёз. Над ним стоит сержант Вави-
    лов и держит его руку. Родион садится и отсутствующим взглядом смотрит
    на Вавилова. Тот понимающе грустно улыбается и с любовью в голосе гово-
    рит, не то спрашивая, не то утверждая:
    — Что, товарищ лейтенант, вам тоже танки снятся?
    — Нет, сержант, хуже. — Родион разминает в пальцах сигарету и тя-
    нется к дымящемуся окурку сержанта.
    Они курят, одновременно затягиваясь, а потом сержант Вавилов гру-
    стно и виновато говорит:
    — А мне часто танки снятся. Помните те, что нас под Родниковой
    проутюжили?
    Словно очнувшись, сержант вскочил, раздавил окурок сапогом, одёр-
    нул гимнастёрку и доложил:
    — Товарищ лейтенант, здесь был комбат, просил вас, как отдохнёте, зай-
    ти к нему. Будить не стал, сказал: "Успеет”, а я вижу: вам плохо и решил помочь.
    Вдвоём с сержантом Вавиловым они отправляются на КП батальона.
    Они пробираются с автоматами на груди. Идут словно по лесу. То выска-
    кивают на свет, то вступают в рваные тени, брошенные разрушенными
    домами. Под ногами трещит щебень, битое стекло, черепица. Вчера рота
    лейтенанта Родиона Рощина выковыривала вот отсюда остатки третьего
    рейха. Родион всё ещё был под впечатлением своего сна, шёл молча. А сер-
    жант философствовал:
    — Конец войне. Эта война будет ориентиром во времени для истории, для
    всей земли. И через годы будут говорить: "Он жил и творил ещё до войны 1941-
    1945 годов”. Кто-то упал в первый день войны, кто-то ещё упадёт в последний.
    Как вы считаете, товарищ лейтенант? Вот, допустим, вы знаете, что погибнете
    на этой войне, но можете сами выбирать время, когда — в начале или в конце.
    Первому неохота потому, что неизвестен конец войны, а второму неохота пото-
    му, что уже ясно, что конец такой войне. Я считаю, что они уравнены.
    — А я считаю, что уж если известно, что погибнешь, то выбирать, ког-
    да и где — это подло, — ответил Родион и приказал: — Пригнись. И давай
    здесь бегом.
    Они завернули за угол, и за воротник гимнастёрки Родиона посыпа-
    лась штукатурка — по стене, словно цепью, хлестнула пулемётная очередь.
    — Живут ещё, — хмуро кивнул Вавилов в сторону массивного четырёх-
    этажного здания.
    — Товарищ лейтенант, это сейчас не война, а самоубийство. Воюют
    фрицы сейчас за счёт нашей смелости и нашего благородства. Вызвать
    огонь тяжёлой артиллерии и разнести это гнездо.
    Сержант зло кивнул в сторону, откуда ударила пулемётная очередь.
    — Вчера сколько наших там осталось. Жить сейчас надо нам — цена
    жизни у нас растёт с 1941 года, а у них наоборот.
    — Хватит, хватит. Помолчи, — попросил Родион.
    Комбат Ледков сидел у раскрытого окна, облокотившись на подокон-
    ник, и не сразу обернулся к лейтенанту Рощину. Потом подошёл, заботливо,
    словно с маленького, стряхнул штукатурку с шинели Родиона, спросил:
    — Что, лейтенант, не разучился брать "языков”?
    — Нет, товарищ капитан. Но сейчас я брезгую даже дотронуться до
    них. Сейчас грош цена им в базарный день.
    Капитан засмеялся и сказал:
    — Да, они сейчас не в цене. Но этот "язык” особый. Он не для сегод-
    няшнего дня. Не для войны, а для мира. Есть сведения, что в здании, что
    поливает свинцом наш батальон, собраны документальные киноленты.
    Вывезти их немцы уже не могут, а приказа об уничтожении нет — ещё на
    что-то надеются. Ночью перехвачена шифровка. Вот она: "Маленький
    Адольф пока здоров, но необходима тёплая одежда — идёт сильный дождь
    и дует восточный ветер. Маленький может простынуть и закашлять”.
    — Мы бы уже давно их оттуда выковыряли, но боимся за "маленького
    Адольфа”, — сказал Ледков, — нам он тоже нужен. Ну как, возьмёшь того
    "языка” со своими разведчиками? Тогда давай обдумаем.
    Через два часа был разработан план.
    — Немецкого барахла у нас хватает, "тигр” тоже найдём, немецким
    языком ты владеешь хорошо, — капитан Ледков загибал пальцы. — Твои
    ребята, говоришь, ругаются по-ихнему отлично. Ну что же, попробуем дос-
    тавить им "тёплую одежду”, — подытожил капитан Ледков.
    Решено было, что рота Рощина "прорвёт кольцо” ледковского батальо-
    на и вынесет "маленького Адольфа”.
    "Кольцо прорвали” хорошо, пулемёты, не дававшие продвинуться ба-
    тальону Ледкова, молчали, но перед самым зданием ударили автоматы,
    полетели гранаты. Родион всё понял:
    — Так вот почему вчера в здании рвались гранаты и гремели выстре-
    лы. А мы-то считали, что фрицы выясняют отношения между собой.
    — Ложись!
    Пулемёты пока молчали. Значит, остатки роты Серова всё-таки по-
    завчера пробились сюда и выбили немцев из первого этажа.
    — Что же делать? Если смолкнут наши — заговорят немецкие пуле-
    мёты. А поняли ли наши?
    Здание было совсем рядом. Тёмные стенные проёмы напряжённо
    молчали. Тишина гудела в ушах.
    — Бросай автоматы в окна, — скомандовал Родион, — бегом вперёд.
    Удар в грудь остановил Родиона: он попятился и, подавшись всем те-
    лом вперёд, медленно пошёл к окну. Неужели это конец? — спокойно поду-
    мал Родион.
    А из окна к нему тянулось несколько пар рук.
    — Где-то я всё это уже видел, — силится вспомнить Родион. — Точно
    видел. Вон и знакомые тополя. На одном должно быть воронье гнездо. Точ-
    но. Сейчас дорога повернёт влево. А вон за теми кустами тихая заводь. А
    это кто идёт по дороге? Да это же я с дедом иду рубить тал. Дед будет плести
    плетень. Тот, что весной унесло половодье с нашего огорода. Сейчас вот за
    этим поворотом я найду железку, похожую на пистолет. Это же мне снится
    детство, — догадывается Родион, и новые вопросы не дают ему покоя.
    — Значит, я сплю. А почему тогда я хочу пить? Где я сплю? Какое сегодня
    число? Надо проснуться. Как же проснуться? Хоть бы мама разбудила.
    Родион стучит кулаком по стене, переворачивается на живот, кричит,
    но проснуться не может. — Надо скатиться на край кровати, упасть на пол,
    тогда проснусь, — решает Родион.
    — Катенька, быстрее сюда, помоги, пожалуйста.
    — Кто это говорит? — Родион прислушивается к голосам.
    — Лейтенант Рощин в себя приходит. Помоги мне. Чуть с койки не упал.
    — Значит, это меня держат. И я — лейтенант Рощин. Кто меня дер-
    жит? Надо посмотреть.
    Родион открывает глаза. Долго шарит взглядом. По обе стороны стоят
    медсёстры. В углу возле раскрытых дверей стоят костыли. Возле стены
    две койки. На одной полулежит с забинтованной рукой и смотрит на него…
    лейтенант Серов.
    — Неужели это тоже сон, — испугался Родион. И неуверенно произнёс:
    — Серов, ты?
    — Я, Рощин, я. Значит, будем жить, — радостно ответил Серов.
    — Всё правильно, — медленно произнёс Родион. И с тревогой спросил:
    — Ну как, выбили? Как мои ребята?
    — Всё нормально. Ящики с кинолентами были уже у нас. Мы только
    не знали о них. Мы же в первый день загнали фрицев наверх.
    — А ты что же со своими там поселился без прописки? — улыбается
    Родион.
    — Не успел, — засмеялся Серов.
    — Какое сегодня число? — обеспокоенно спросил Родион.
    — Девятое, — в один голос ответили медсёстры с Серовым и выжида-
    тельно посмотрели на Рощина.
    — Так, значит, я пролежал семь дней, — удивился Родион.
    — А ты больше ничего не хочешь спросить, лейтенант? — опять в один
    голос сказали медсёстры и Серов.
    — Хочу, хочу, хочу! — радостно повторял Родион. — Когда?
    — Сегодня, девятого мая. Конец войне.

    Лыжня
    I
    Однотонный бесцветный небесный свод. Ни облачка на нём, ни сине-
    голубого развода. И даже без горизонта. Всепоглощающая и растворяю-
    щая муть. Сосущая глаза снежная белизна. Безмолвие! Безвременье! Пус-
    тота и… тоска, безмерная, безысходная тоска. Он механически перестав-
    ляет палки, а снег под лыжами твердит ему: "Забыть, забыть, забыть…”.
    Он внезапно останавливается и обводит вокруг себя взглядом: та же мест-
    ность — лыжня пролегла меж теми же вехами — пригорками, кустами, что
    и в тот раз, в позапрошлую зиму.
    … Растаяла, сошла в Нуру вешними водами та, позапрошлогодняя
    лыжня, но оставила в его судьбе… такой след. Возможно, эта, теперешняя
    лыжня, синхронно, как через копирку, наложилась на ту, растаявшую, но
    этим ей не повторить того, что "пела” та. Он снова отталкивается, и снег
    под лыжами теперь уже твердит ему: "Лы-ж-ня, лы-ж-ня, лы-ж-ня…”. Не-
    ужели всё это, чем он живёт эти полтора года: ОНА и его любовь, нежность,
    его самое сокровенное к НЕЙ и даже вот эта боль — только лыжня?
    Два года назад, приезжая на выходные вот сюда, в родное село, он
    хватал лыжи и — в сверкающий хрустально-холодный простор. Тогда ещё
    не было ничего: ему просто было хорошо оттого, что к нему в отдел придёт
    работать ОНА…
    Первый раз он увидел ЕЁ одиннадцатого января. И вот всё это время,
    до её выхода на работу, до шестого февраля, он уже считал дни. Снег тогда
    под ярким солнцем переливался, и он нёсся, отталкиваясь резко, радост-
    но. И дышал полной грудью, оттого что снег под лыжами шептал ему её
    имя: "Ин-га, Ин-га, Ин-га…”. Он уже думал, думал, думал только о НЕЙ. Но
    тогда ещё ничего не было.
    Сейчас он поймал себя на мысли: а ведь она могла вообще не "отме-
    титься”. И ему стало страшно. Он вспомнил о своём колебании и сомнени-
    ях после звонка её покровительницы: он держал в руках её трудовую книж-
    ку, спокойно прочёл. Тогда ещё ни её имя, ни всё-всё, что сопутствует её
    личности, для него ничего не значили. А теперь… Нет, всё не случайно.
    Пусть даже вот так, вот с этой болью.
    II
    Шестого февраля разгулялась метель. Он позвонил ЕЙ, чтобы она
    пришла и приняла дела от своей предшественницы. Ох, эти телефонные
    звонки! Тогда он мог по-деловому, спокойно и запросто позвонить ей. А
    теперь он так страстно желает услышать её такой неповторимый, тихий,
    глубокий грудной голос. Этот родной ему голос он узнал бы в миллионной
    толпе. Она не разрешает ему звонить по её телефону. Сколько волнения,
    пока он решится набрать её номер. И сколько обид он переносит.
    Она пришла быстро: конечно же, хотела показаться исполнительной.
    Вошла вся запорошенная снегом, в больших валенках, в пуховом платке.
    ЕЁ пуховой платок! Он провисел потом на спинке её стула целое лето. Как
    часто, когда её не было в кабинете, он подходил к её стулу и, уткнувшись
    лицом в этот платок, замирал: платок источал неповторимую гамму. Нет,
    это не просто запах духов — это ЕЁ запах…Она повесила пальто и теперь
    сидела в белой вязаной кофточке. Вот такой она осталась в нём первым их
    рабочим днём. Как он сейчас желает иметь её фотографию. И чтобы ОНА
    была вот в этой кофточке. Но ОНА…
    Через год с небольшим она сидела уже за другим столом и в другом уч-
    реждении. В этой же кофточке. И деловито перебирая папки, презрительно
    взглянув на него, отчитывала за вчерашний телефонный звонок. А он вино-
    вато стоял перед ней: он в очередной раз не сдержался и зашёл сюда просто,
    чтобы увидеть ЕЁ. Она была в той же кофточке. И его душа кричала: "Это
    невозможно! Это предательство!”. Но что ЕЙ было до этого крика. А он страш-
    но завидовал тому, кто теперь запросто каждый день может видеть ЕЁ…
    Зимними вечерами светятся угловые окна того здания, где теперь её
    рабочее место. За этими окнами ОНА: с кем-то говорит, смеётся. Он ходит
    взад-вперёд по хрустящему снегу, и ОНА так явственно сейчас перед ним:
    вот она, чуть откинувшись на спинку стула и выдвинув ящик стола, доста-
    ёт "массажку” и с деланной досадой, вздохнув, плавными округлыми по-
    лукасаниями левой руки и правой "массажкой” взбивает причёску, вот
    она набросила пуховый платок и забавно придерживает его подбородком.
    Впрочем, сейчас она носит уже шапку. Ему знакомы и полны смысла
    все её привычки, манеры, черты. Раньше десятки раз ему приходилось бы-
    вать в том кабинете, где сейчас сидит ОНА. И никаких эмоций. А сейчас даже
    при виде самого этого здания на него находит непреодолимое пьянящее вол-
    нение: там ОНА, можно зайти и увидеть ЕЁ. Но он "не имеет никакого права”.
    И если всё-таки, пьянея от волнения, он сделает по коридору эти тридцать-
    тридцать пять шагов, то непременно оплатит их новой болью и унижением.
    А ОНА? Предательство? Нет никакого предательства. Разумом это он
    понимает, а сердцем нет. Но что ей до его сердца, сердец так много. И то, что
    для него поэзия, для неё — серая проза. И для неё это никогда ничего не
    значило и не будет значить. Он понимает ЕЁ. Но легче от этого ему никогда не
    будет. Он сам боится этого "облегчения”: вот это уже будет предательством.
    Прикалывая стенгазету, он, не глядя, отвёл руку назад за очередной
    кнопкой: их руки соприкоснулись, через это прикосновение в него влилось
    что-то тёплое, сильное, вечное, как сама жизнь. Он обернулся: ОНА стояла
    совсем рядом, заботливая, доверчивая, родная, как мать, сестра и как та
    единственная, которую он создал, носил в себе и ждал наяву — ОНА. Он
    впервые так близко увидел ЕЁ глаза. Если бы тогда ОНА почувствовала, что
    с ним произошло! Как с того самого момента изменилась его жизнь! Он
    никогда не заблуждался: для неё этот момент ничего не значил, она его не
    отметила. А может быть, и отметила, но по-своему. И, наверное, в связи с
    этим она позже, смеясь, скажет: "Да, я замечала что-то такое”.
    Самыми тягостными днями для него стали выходные и празднич-
    ные дни. Эти дни он коротал: летом на велосипеде, зимой на лыжах, лю-
    бил посещать знакомые с детства места. Здесь ему так хорошо вспомина-
    лось, так хорошо думалось. А теперь, где бы он ни был, что бы ни делал,
    ОНА всегда была с ним. И он так хотел, так мечтал наяву быть здесь с НЕЙ.
    Рассказать ей обо всём-обо всём и узнать о ней всё-всё. И ему казалось, что
    уже тогда, уединяясь вот здесь, подростком он думал именно о НЕЙ.
    Понедельник… Как он стал ждать каждый новый понедельник! Сидя в
    автобусе, он нетерпеливо считал телеграфные столбы, для него они теперь
    проплывали очень медленно. Всю дорогу он загадывал для себя по этим стол-
    бам: "чёт-нечет”, и все эти комбинации с числами были связаны только с
    НЕЙ. Волнуясь, он отворил дверь, она сидела спокойная, близкая и … чужая.
    Он стал бояться: вот так придёт, а её не будет. Сроки, твёрдо намеченные им,
    истекали один за другим. Он так хотел и так боялся этого дня, когда ей при-
    знается. Но ему тогда ещё было волнующе хорошо: всё ещё было впереди.
    Неповторимым в его жизни останется тот его трудовой отпуск. Он уехал
    в село, так и не решившись сказать ЕЙ. О, эти 23 рабочих и плюс выходные!
    Правда, всегда можно было ему, как старшему по службе, найти правдопо-
    добный повод для того, чтобы позвонить ей или даже приехать и зайти к ней,
    что он и делал. Но чего это стоило ему! Всего пять оборотов телефонного диска
    и… её неповторимый и такой родной для него голосок. Ему казалось: она всё
    понимает, не верит этим его "деловым” указаниям и смеётся над ним.
    С утра, пока не было жарко, он поливал возле дома картошку, а когда
    уже начинало припекать, брал книгу, садился на велосипед и — на Нуру,
    на своё место. Весь июль купался, лёжа на раскалённом песке, загорал,
    читал, и ОНА постоянно всё это время была рядом. ОНА была во всём: в
    белых лилиях на тихой воде, в шелесте прибрежного камыша, в перелива-
    ющейся золотой дорожке на воде, в пурпуре вечернего заката…
    Почему именно в этот день и что в нём сработало? Восьмого августа
    утром, до ЕЁ прихода, он зашифрованно записал в рабочем журнале: "Вы-
    яснить отношения с И…”. ОНА, подперев ладошкой подбородок, облокотясь
    на подоконник, задумчиво смотрела на сиротливо расцветший среди бу-
    рьяна бледно-розовым цветом куст огородной розы. Окно их лаборатории
    выходило во двор на теневую сторону. Форточка окна была распахнута. Хме-
    лея от своей решительности, он вышел в каком-то полубессознательном со-
    стоянии, перемахнул через двухметровый дощатый забор, сорвал цветы и
    бросил в форточку на её рабочий стол. "Ну зачем вы…” — донеслось из фор-
    точки. И сразу понял, почувствовал по интонации этого: "Ну зачем вы…”…
    Он сам, потрясённый, вошёл, сел и теперь уже словами всё-таки сказал.
    ОНА, опустив голову, долго молчала, а потом сказала: "И всё-таки мне вас
    жалко”. Вот эта её фраза до сих пор звучит в его ушах. Он до сих пор верит
    этой интонации. Наверное, просто хочет верить — вот и всё.
    Год спустя, восьмого августа, он срезал с того же стебля распустив-
    шийся цветок, завернул в рулончик писчей бумаги, вложил письмо (под
    видом рукописи) и, зайдя в угловую комнату, положил перед ней на стол.
    Он видел: ей неловко перед теперешними своими подругами-сослуживи-
    цами за то, что "этот пришел к ней”, и, словно оправдываясь перед подру-
    гами, она вскрыла рулон, цветок и письмо пошли по рукам. Он не уходил,
    желая до конца принять эту боль. Он сам желал этой боли (ОНА ведь сказа-
    ла: "Не приходите — будем смеяться”) и в ней хотел найти исцеление.
    Цветок и письмо вновь из рук в руки вернулись к НЕЙ, и она, изорвав
    их, бросила в корзину для бумаг…
    III
    Растворяясь в этом белом безмолвии, он идёт, идёт, идёт неведомо куда,
    потеряв чувство времени и пространства. И проходят перед ним чередой
    дни того года до мельчайшей чёрточки, жеста, слова. Он вяло оттолкнулся
    ещё раз и… оказался в глубоком овраге, медленно поднялся, ища взглядом
    слетевшую с головы шапку. Она зависла в кустах шиповника. Он стал про-
    бираться к ней, на снег посыпались сморщенные тёмно-оранжевые бу-
    синки — плоды. Какой-то неведомый внутренний навигационный аппа-
    рат помимо его воли привёл его в это место. Вот в этом, тогда ещё сыром
    благоухающем запахами цветущего мая, овраге он и собрал тот букет для
    НЕЁ, вот с этого куста шиповника, роняющего сейчас на снег сморщенные
    плоды прошлогоднего цвета, он тоже взял три розовых цветка в тот букет,
    что через два часа уже вернёт ему парень, теперь работающий рядом с
    НЕЙ, вернёт со словами: "Возьми свой веник”.
    Этим оврагом он вышел к "своему месту”. Прибрежная кромка песка
    — в ледяных "блюдцах” — прошлогодние следы ног на раскалённом песке.
    Какая удручающая картина! Но он, стоя сейчас здесь, ещё мог видеть тот
    летний берег: сверкающую солнечную дорожку на тихой воде, белые ли-
    лии. И во всём этом — ЕЁ…
    Книгу "Сотворение мира”, которую он начал читать вот здесь, а по-
    том, недочитав, уступил ей, он до сих пор дочитать не может: листает стра-
    ницы, строки которых отражались в ЕЁ глазах — вот и всё содержание.

    Своя орбита
    Посвящается выпускникам 1965 года
    Ивановской 8"летней школы
    Мне как-то пришлось быть на полевом стане тракторно-полеводчес-
    кой бригады. Ночью прошёл сильный дождь, но день обещал быть хоро-
    шим: солнце поднималось всё выше и выше, подсушивая землю. А пока
    механизаторы собрались в красном уголке, человек 15 пожилых и совсем
    молодых людей шуршали страницами "Огонька”, "Крокодила”, играли в
    шашки. И как-то вдруг завязался разговор.
    — А может быть, это полный оборот. Ну, в общем, есть такая орбита: с
    периодом обращения в 30 лет!
    — А ты будто бы помнишь!?
    — Да, помню! Очень хорошо помню, — уверял первый.
    — Заливай, "Вася”, — скептически присвистнул второй — в джинсах
    и вязаной шапочке.
    — О чём спор, мужики? — поинтересовался третий, бросив на стол
    "Огонёк”.
    — Да вот твой кореш новую орбиту открыл, — хохотнул парень в вяза-
    ной шапочке и, потягиваясь всем телом, продолжал: — 30 лет назад уже
    было это утро. 1956 год, 1 сентября, среда.
    — Ночью тоже прошёл вот такой же дождь, и утро было тогда точь-в-
    точь, как сейчас, — твёрдо говорил первый в промасленной лёгкой куртке.
    — И ты, Сашка, должен помнить это. — Заключительная фраза была ска-
    зана с нажимом. Сашка, растерявшись, спросил:
    — Почему, Николай?
    — Эх ты, однокашник!
    Николай хлопнул Сашку своей мозолистой рукой и с мужской нежно-
    стью встряхнул плечо друга. И Сашка, конечно, вспомнил. Да и все как-то
    притихли, наверное, догадались об этом неопровержимом факте, подтвер-
    ждающем "Николаеву орбиту”.
    Вскоре выяснилось из беседы, что все здесь односельчане-земляки, окон-
    чили в разное время одну и ту же школу и что среди собравшихся многие —
    одноклассники. У них были общие учителя. У них вообще было много общего:
    того, что обычно бывает в сельских школах. И это всех их так связало и пере-
    плело, что сейчас в своих воспоминаниях оно составляло что-то одно целое,
    неделимое, дорогое — школьные годы. Как о живом существе, говорили они о
    здании своей старенькой школы, которую лет десять назад снесли и на том
    месте построили жилой дом. Воспоминания нахлынули на этих прокалён-
    ных солнцем, пропылённых страдной пылью людей, объединили их, как объе-
    динит через два-три часа вновь хлебное поле. "А помнишь?”, "А его знаешь?”,
    "А вот это ты не забыл?” — неслось со всех сторон.
    — Знаете, ребята! Когда начинают поспевать первые помидоры, каж-
    дый год во мне разливается то ощущение первого моего дня в школе. Ты
    помнишь, Тамара Павловна после торжественной линейки завела всех нас
    в школьный огород, дала всем по красному помидору, а потом повела в
    класс. Рассадила по двое за парты и… "Руки у учеников должны лежать
    вот так, если вы хотите обратиться, надо поднять правую руку, вот так…”.
    — Да, хлопцы, огород наш школьный я часто теперь даже во сне вижу.
    Чего там только не было: огурцы, помидоры, редис, морковь…
    — В этом огороде мы всё делали сами: даже колодец копали и чисти-
    ли старшеклассники.
    — А по теперешнему школьному двору ветер шлак, золу да рваную
    бумагу гоняет.
    — Знаете, а я считаю: вот эти теперешние школьные производствен-
    ные бригады в смысле воспитания школьников дают меньше, чем тот наш
    школьный огород. Хотя и техника у них сейчас и размах, и… всё такое, но
    всё это — не то. Слишком далеко, отвлечённо и неконкретно. Я это хорошо
    понял — сам в прошлом году был с ними. Что и говорить — гектарами и
    центнерами не заменишь "того огорода”, — раздался вновь басовитый го-
    лос Александра.
    — Да, ребята! Школы нашей нет, а палисадник её ещё живой. Правда,
    весь бельевыми верёвками перепутан.
    — Помнишь, Сашка, мы двенадцатого июня утром, перед последним
    экзаменом — литература устно — сидели всем классом в этом палисадни-
    ке: акация цвела…
    — И мы сами как шмели, вдруг Ира Думанская как завизжит, зама-
    шет руками. Умора! А над ней целый рой пчёл.
    — Да, на выпускном вечере у Иры было потрясающее ухо.
    — А я, ребята, в то памятное лето на бульдозере работал, — прогово-
    рил задумчиво Николай, — и вот как-то встречает меня прораб стройчас-
    ти и говорит: "Обеспечь нам на завтра фронт работ: снеси к чёртовой ба-
    бушке во-о-он ту развалюху”, — и рукой указывает на нашу школу: она
    тогда уже раскрытая стояла — брёвна с крыши уже все порастащили.
    Подъехал я, трактор заглушил и вошёл в школу. Ни окон, ни дверей. Сквоз-
    нячок гуляет. Полы тоже сорваны. Солнце над головой… Хожу, как во сне,
    из класса в класс и вспоминаю: где и что стояло, висело, себя вспоминаю…
    Не помню, сколько ходил. А когда вышел, сел за фрикционы и стал опус-
    кать нож — хотите верьте, хотите нет — лопнул маслопроводный шланг
    гидравлики. Вот так и подвёл я в этот день строителей.
    — А со мной, хлопцы, лет десять назад (школа наша ещё жила) вот что
    было. Был я на юбилейном вечере у нашего Вовки. И не то чтобы уж слиш-
    ком, но за его 25-летие, конечно… тогда ещё на это смотрел проще. Вышел
    от него, а ночь — хоть выколи глаза. Ну а зрение у меня, сами знаете, на
    первой парте всегда сидел. Так вот, шёл скорее по привычке, да к тому же
    размечтался. И остановился: "Что-то уж слишком долго иду. Где я? А может,
    ещё не дошёл”. Кругом огни, а сориентироваться не могу. Что, где, куда, чей
    дом? Туда-сюда: ничего не пойму — тупик, плетни, заборы. Огни слепят.
    Один, другой забор перелез, упал и совсем запутался: где юг, где север? Дело
    в июле было. Тепло. Лежу, всматриваюсь: снизу виднее — огни не так сле-
    пят. Ощупываю, соображаю: "Картошка — значит, в чьём-то огороде. В чьём?”.
    Улавливаю что-то знакомое в дощатом заборе: острофигурные верхушки
    досок, в десяти метрах вырисовывает теремком сруб колодца, а за ним что-
    то нагромождено в виде баррикады, ею оказались поставленные одна на
    другую парты (видать, в классе покрасили полы и парты вынесли сюда). Ну
    теперь мои координаты выяснены: дорога домой известна. А не иду. Поста-
    вил аккуратно на землю одну парту, сел за неё, замечаю: уже луна взошла,
    и поверхность парты блестит. Прощупываю её бугристую поверхность и за-
    дыхаюсь от нахлынувших воспоминаний, и вижу всё так явственно: вот
    Иринка стоит у доски с указкой и на цыпочках тянется к Исландии. Расска-
    зал я вам, ребята, этот эпизод и сам чувствую: не смог высказать того, что
    так хотел. А теперь, когда я бываю в школе на родительских собраниях и
    сажусь за стол (партой эту мебель я назвать не могу), мне всегда кажется:
    школа потеряла что-то дорогое и существенное для неё, а не просто замени-
    ла мебель. Мне кажется, что ученик, сидя за этим прямым столиком на
    ёрзающем стуле, не сможет ощутить того, что мы чувствовали за партой.
    — Наверное, ты, Серёга, прав. Я как-то своего Вовку спрашиваю: "Ты
    на каком этаже учишься?”. Он не понял и переспросил: "Как это?”. — "На
    каком этаже твой класс?”. Он смеётся: "На всех: у нас, батя, кабинетная
    система. Например, история и литература на втором, а физика и химия —
    на третьем и т. д. Понял?”. Разумом-то я понял, чего уж тут — сам в техни-
    куме по этажам из аудитории в аудиторию — а вот сердцем не понимаю.
    Наш класс был окнами на юг. Солнечный зайчик на втором уроке сколь-
    зил высоко под потолком по портрету Ломоносова, а потом уже блестел на
    чёрной школьной доске.
    — Мы каждое лето всё сами делали: и глину с учителем месили, кры-
    шу мазали и белили, красили. Каждый гвоздь, вбитый в школьный забор,
    каждый столбик — это урок и ученик. Вы, наверное, нашего физика, Ни-
    колая Петровича уже не захватили… Вот это был учитель! Какие мы с ним
    механизмы для подъёма глины делали! Вот у кого теория не расходилась
    с практикой.
    — Верно, наш Борис Николаевич никогда не уходил в "отпуск”. Он
    всегда оставался учителем там, где были ученики. Помнишь, Сергей, тот
    случай на Нуре… А сейчас педагог Геннадий Сергеевич на бильярде и "не
    видит” учеников, а те, естественно, "не замечают” своего учителя. Удобно!
    Каждый сам по себе. Нейтралитет. И Славка мой с Мишкой восхищённо
    говорят: "Геннадий Сергеевич — во! Человек свой!”. И не смеются. Этот
    Геннадий Сергеевич для всех хочет быть "своим”. Он и с Иваном Карасём
    "свой”, особенно, когда тот зарплату получит. Кайфуют с Иваном и пяти-
    классника Лёшку Карасёва попеременно наставляют: "Ничего, ничего, не
    стесняйся. Ну и что ж, что я педагог? Сейчас мы дома”. Вот такие дела.
    — А я так мыслю: настоящий человек всегда учитель. И ученики
    фальшь чувствуют лучше взрослых. У нас был такой "учитель”. Мы тогда
    уже, кажется, в седьмом учились, когда к нам пришёл этот Александр Ни-
    китич. Как-то вышло, что к середине учебного года мы остались без мате-
    матика. А этого Александра Никитича, брата жены директора, досрочно
    из армии комиссовали, а профессии у него никакой. Вот директор и при-
    нял его. Сколько в нём было равнодушия и презрения к нам! В первую
    очередь разделил нас по группам — сортам. Вспомнив о нём, я вот о чём
    думаю: вот ГАИ лишает нерадивых шофёров права на вождение. ГАИ как
    бы выражает тому или иному водителю протест или сомнение в его про-
    фессиональной пригодности. Боится, как бы он не навредил людям. Вот
    бы такое ГАИ на педагогов. Ведь не секрет, есть в наших школах специали-
    сты с дипломами, которым не дано быть учителем. И если они в школах —
    это большое зло.
    — Помнишь, Витька, нас с тобой Людмила Александровна послала в
    учительскую принести в класс "Звёздное полушарие”. В учительской ни-
    кого не было, и мы, уходя, спрятали звонок в цветочный горшок. Вот ЧП
    было! Пропажа века!
    — Да, помню, а как же. Десять лишних минут урок шёл. И Славка
    Корнев из-за этого "погорел”: "Смотрю на свои часы — две минуты оста-
    лось. Ну, думаю, всё, пронесло. Стою у доски, а звонка с урока всё нет”.
    — Всё изменилось, нет того звонка-колокольчика — электрический
    сейчас трещит.
    Голос бригадира прозвучал неожиданно, по-боцмански:
    — Хлопцы, пора!
    И через минуту красный уголок первой тракторно-полеводческой бри-
    гады был пуст. И всё дальше стал удаляться гул комбайнов, становясь глу-
    ше и глуше.

    Храбрый Олег
    Окно в палисадник распахнуто. Свежий ветерок полощет тюлевые
    занавески, заполняя комнату цветущим маем. Солнце поднимается всё
    выше, и золотой квадрат окна скользит по ковру, лаская теплом кудрявого
    оленя. Сползает на белоснежную подушку, где покоится вихрастая, бело-
    курая Олежкина головка. Наверное, и во сне решает эту сложную не по
    годам проблему: кем же всё-таки быть — солдатом или моряком?
    Ещё совсем недавно он был уверен и спокоен: моряк, конечно, моряк.
    Даже ложась спать, не расставался с бескозыркой и снятыми с дяди Ко-
    линого кителя якорями. А теперь дядя Коля Олежке не авторитет. Ещё
    этот дед Роман: "Вон, твой моряк плывёт”, — не пропустит, чтобы не под-
    деть мальчишку, когда бывший флотский возвращается домой на "К-700”.
    Олег обижается на деда и жалеет дядю Колю. Но тот почему-то доволен и
    сам смеётся. А на глаза Олега наворачиваются слёзы.
    Но вот позавчера пришёл в отпуск дядя Саша — тоже сын дедовский.
    Он сержант. Служит далеко. Олег смотрел даже его альбом и видел фото-
    карточку: стоит огромный солдат с мечом и одной рукой держит девочку,
    похожую на Маринку соседскую. А внизу у памятника солдаты и третий с
    края — дядя Саша. Такую картинку Олег видел и в Маринкиной книжке,
    только без солдат и дяди Саши.
    Вчера Олег решил потребовать от деда прямого ответа и, подражая
    интонации бабы Кати, сказал: "Ох, старый! Не хитри! Как на духу скажи:
    кто сильнее — моряк или солдат?”. Дед улыбнулся и, также хитро сощурив
    глаза, ответил: "Слепой сказал — посмотрим, глухой сказал — услышим”.
    А вечером, когда дядя Коля "приплыл” домой на своём "касемьсоте”, дед
    повёл Олежку на сеновал и в который раз устроил борьбу между дядьками.
    На этот раз победил моряк. Так и уснул вчера Олежка, не решив для себя
    этой задачи: кто сильнее? Кем быть?
    Ветер гулял по комнате. Сползло одеяльце. На переносье и за ушами
    у мальчишки красные пятна. Это следы от пылезащитных очков дяди
    Коли. Ведь кроме прочего, Олег ещё и космонавт, а как тут обойтись без
    таких предметов.
    На ноге, выше колена, синяк. Это гусак ущипнул космонавта, когда тот
    "приземлился”, чтобы дать гусятам воды. На простынке, под боком, лежит
    "медаль” Олега. Ложась спать, он на всякий случай снял её с куртки и поло-
    жил рядом. Медаль — значок "Воин-спортсмен” подарил Олежке дядя Саша.
    На кухне бабушка Катя уже успела налепить два листа вареников с
    творогом. Залила в сепаратор молоко, но не включает его: "Пусть поспит
    малец, а то, небось, опять ему почудится вой реактивного самолёта”. Она
    тихонечко приоткрывает дверь и с любовью смотрит на своего храброго
    внука — моряка и солдата, космонавта и чапаевца.
    Бабушка на цыпочках приближается к постели, поднимает сползшее
    одеяло. Губы внука в улыбке. "Снится что-то”, — думает бабушка.
    — Ах ты, какая хитрая! — звонко смеётся Олег и садится на постели.
    Итак, день начался! Вот уже Олег умытый, одетый и при "медали”
    сидит за столом и ест вареники. Бабушка, чтобы внук не забрызгал кур-
    точку сметаной, заправляет ему за воротник полотенце.
    — Ба, ты только медаль не закрывай, — просит Олег.
    А во дворе — столько всего! Надо обязательно помирить Пирата и Ники-
    ту. Они оба хорошие. В дедовом доме живут. А не ладят. Вредный пёс
    Пират всё время мешает коту Никите. Надо поиграть с Маринкой, ведь у
    неё нет ни кота, ни собаки. И мирить некого.
    Так за "заботами” и пролетает день. А потом — за окном темень.
    — Старый, ты закрыл калитку? — доносится голос бабы Кати. — По-
    топчет скотина грядки.
    Дед молчит. Не хочется ему вставать с тёплой постели. "А может быть,
    ему страшно, — думает Олег. — Ведь темно”.
    — Дед, если боишься, возьми мою медаль. С ней не страшно. Только
    потом положи на место.
    Хорошо перед сном думается. Почему, скажем, так получается? Ехал
    сюда, к бабушке с дедом, долго-долго. Приехал. А звёзды на небе точно
    такие же оказались, как дома. Вон та, например, большая. Только там она
    светит над домом, а здесь над сараем, в котором сидит кот Никита. Дядя
    Саша говорит, что земля вертится и все — вместе с ней. А что, если… если
    подпрыгнуть. Вот это да! Попробую… Завтра… Завтра! Вот это да!

    Лёнькины вопросы
    "Ах, ты опять на подоконник с ногами забрался!”. Таня линейкой хлест-
    нула Лёньку, но на этот раз он уже не заревел, он уже "давно не плачет, а
    особенно от девчонок”. А они, Таня и Ира, здесь, прямо под Лёнькой, у пись-
    менного стола рисуют, красят, клеят — "мы готовимся к Новому году!”. А для
    Лёньки непонятно: как это — готовиться и зачем встречать этот Новый год?
    Вот как встречать отца, возвращающегося с рейса, Лёнька знает и не гото-
    вится, а тайком убегает на развилку за селом: Лёнька боится: мать на дорогу
    не пустит. И вот так он частенько поджидает отцовский "КамАЗ”, но это —
    летом, а сейчас зима, и Лёнька сидит "под арестом”. Вот и теперь он сидит на
    подоконнике и, склоняя голову то на левое, то на правое плечо, жмурится от
    ослепляюще искрящегося всеми цветами радуги замёрзшего оконного стек-
    ла. Солнце всё ещё лежит на крыше Витькиного дома, а вот летом в это время
    оно уже висело на высоченном тополе у Сашкиного дома — на той стороне
    улицы живут Лёнькины друзья — Витька и Сашка. Как-то Лёнька пожало-
    вался Тане на это непостоянство солнца, на что сестра сказала: "Так Земля
    же вертится!”. Лёнька спросил: "Почему?”. Таня растерянно посмотрела на
    него, а потом выпалила: "По кочану!” и быстро стала перелистывать свою
    книгу. Она всегда так говорила, когда сама не знала. Это Лёнька уже
    Категория: В семейном кругу | Добавил: Людмила (12.11.2010)
    Просмотров: 692 | Теги: В. Туляков | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz