Пятница, 21.07.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 244
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » В семейном кругу

    Б. Канапьянов. Байки старого комбайнера
    № 7, 2010
    Сейчас совсем другие комбайны, не то что пятьдесят лет тому назад. И кабина комбайнера
    уютная, и даже кондиционер в ней есть, одним словом, всё для комфорта сельского труженика,
    чтобы он полностью отдавал себя горячим, но коротким дням жатвы, и не думал ни о чём другом. А бункер, бункер! Вместительный и чуть ли не в два раза больше, чем на СК-3, что означает "Самоходный комбайн-3”, на котором мне приходилось проходить учёбу и практику, а затем и самому работать не один полевой сезон и не одну горячую жатву. А размах жатки намного превышает те наши жатки с подборщиком или без него, на которых мне со своими сверстниками и со старшими сельчанами приходилось косить и подбирать пшеницу.
    Вот так год за годом. Зимой небольшой отдых, а с самой ранней весны ремонт сельхозмашин, потом посевная, а затем сенокос, а ещё затем косьба на свал в валки и только после всего этого горячая пора жатвы.
    Так и не заметил, как время пролетело. И страна уже другая — суве-
    ренный Казахстан. А земля как была пятьдесят-сто лет тому назад, так и
    остаётся — кормилицей; и по пастбищам, и по посевным. А люди рожда-
    ются, растут, стареют, и их хоронят в нашу же землю-матушку. Одно поко-
    ление сменяется другим, а память остаётся на года и столетия. Вот и я,
    проработавший всю жизнь на этой земле, состарился. Мне почти семьде-
    сят лет. Выросли дети и внуки, а родная земля всё равно не отпускает
    меня далеко от места моего рождения и становления, как механизатора и
    комбайнера. Не отпускает — и всё тут. Даже в соседнюю столичную об-
    ласть, где недалеко от Астаны живёт мой младший сын. И высоко в небо не
    отпускает, словно бы говорит, не летай самолётом, а ходи по земле, ну в
    крайнем случае, на машине или на поезде. А так, в основном, пешком или
    на коне ходи и чувствуй меня, как раньше познавал, в былые годы.
    Вот и хожу, то пешком, то на лошадке, а когда начинается жатва, так
    совсем дома не сидится. То на ток поеду, то на полевой стан, то просто на
    дальние пшеничные поля какого-нибудь хозяйства. Здесь все меня знают,
    да и я всех знаю. Иногда охраняю ток, иногда просто сижу с уставшими моло-
    дыми комбайнерами у костра, в короткие часы отдыха. Иногда дам дельный
    совет, хотя, скажу честно, в новых агрегатах я не разбираюсь. И я просто сижу
    в кругу парней, которые мне в сыновья годятся. А языки костра развязывают
    и мой язык. И приходят на ум байки из моей прошлой комбайнерской жиз-
    ни, особенно с той самой, когда я только начинал постигать эту науку — сеять
    и убирать хлеб на нашей земле. Что-то, конечно, добавлю от себя, с годами
    многое реальное стирается из памяти, превращается из были в небылицу.
    Особенно, если идёшь один или едешь на лошадке с одного поля на другое.
    А вечером, хотя сам имею диплом сельхозтехникума, всё равно прошу
    своего внука, чтобы он записал мою, только что рождённую на ходу байку.
    Внук всё это старательно записывает, хотя и не верит в то, что я говорю, не
    верит, но, качая головой, записывает и отдаёт затем эти записи мне,
    а я лукаво улыбаюсь и, надев очки, перечитываю его записи моих вольных
    слов. И сокрушённо удивляюсь, вникая в детский почерк внука:
    — Не может быть. Это ты меня не так понял или сочинил от себя!
    — Как не может?! — обиженно восклицает внук. — Ты же сам только
    что говорил об этом.
    — Я? Об этом?! Чтобы человек, попав через жатку в копнитель, остал-
    ся живым?!
    — Да! И что он вышел из выгруженной тобой копны. Правда, без одеж-
    ды, в одних только трусах, — процитировал по памяти свою запись моих
    шальных слов внук и гневно засопел носом.
    — Давай я порву, чтобы люди не подумали, что ты, дед, немного того,
    — и внук потянулся к тетради, в которую я, улыбаясь, вчитывался.
    — Ну зачем же так, — испугался я и, свернув в трубочку, спрятал тет-
    радку во внутренний карман просторной куртки.
    — Всё правда, всё было, как я сказал и как ты написал, — погладил по
    голове я своего внука.
    — Может, и было всё это в твоей далёкой жизни, а в нашей жизни —
    этого быть не может, — уверенно ответил внук, — всё это сказки из "Тысячи и
    одной ночи”. Только нет в твоих сказках Аладдина и его волшебной лампы.
    — А ты взгляни на меня внимательно. Может, я и есть Аладдин, а ты
    моя волшебная лампа.

    ***
    После второго курса сельхозтехникума меня отправили проходить
    практику, а говоря по-простому, работать помощником комбайнера на
    период уборки хлеба. Я приехал на совхозную РТС, что означает "Ремон-
    тно-техническая станция”. Хожу-брожу по двору этой самой станции, ищу
    своего наставника, люди деловито ходят в промасленных комбинезонах,
    видимо, все готовятся к страде. Копошатся вокруг своих машин, завер-
    шают последние приготовления к уборке. Подхожу к одному комбайнеру,
    который наклонился над мотовилом. Трогаю его за плечо. Не оборачива-
    ется. И вообще вместо того чтобы поздороваться за руку, почему-то протя-
    гивает ногу, не глядя на меня. Ну, я взял шину заднего колеса комбайна,
    что валялась рядом и, не долго думая, повесил на протянутую мне ногу.
    Тут же он с негодованием обернулся и погрозил мне гаечным ключом.
    Ясное дело, не знает он — где мой наставник. Иду дальше. Подхожу к
    другому комбайнеру, который также занят чем-то, сидя внутри копните-
    ля, и лихо орудует гаечным ключом. Стучу по копнителю. А оттуда мне
    слышится: "Включи!”.
    Ну, я и вбежал на мостик и включил двигатель комбайна, благо рыча-
    жок включателя расположен справа от сиденья комбайнера на мостике.
    Только заурчал движок, как из копнителя выскочил механизатор и орёт:
    — Ты что?! Убить меня хочешь?
    — Сами же сказали — "Включи!” — вежливо ответил я и на всякий
    случай выключил движок.
    — Не "включи!” а "ключи” — на двадцать четыре и на тридцать два, —
    заорал механизатор, называя номера гаечных ключей.
    — Извините, пожалуйста, — продолжаю строить из себя вежливого
    студента из города, но без очков, промолвил я, а сам незаметно, невзна-
    чай спускаюсь с мостика.

    — Я тебе покажу "извините”, я тебе покажу "пожалуйста”, — замах-
    нулся на меня механизатор гаечным ключом. Не помню, не то на "трид-
    цать два”, а может, и более номером.
    Я отбежал на приличное расстояние от разгневанного комбайнера.
    И тут увидел громадную тень моего наставника. Я, как жертва, загипно-
    тизированная змеёй, одним словом, как кролик в пасть удаву, пошёл мед-
    ленным шагом на молчаливый, но требовательной зов своего наставника,
    доставая из кармана брюк своё направление.
    — Практикант?
    — Гм.
    — Почему опоздал?
    Я развёл руки, скорчив кислую мину, собираясь оправдываться.
    — Послезавтра уборка. Понятно?
    — Тм.
    — Комбайн знаешь?
    — Дм.
    Он повёл меня к нашему общему комбайну, который, разумеется, под-
    ружит и сблизит нас, но это будет ой как не скоро. А сейчас этот комбайн
    громадным красным чудовищем возвышался надо мной и его переднее
    колесо было на уровне моих испуганных глаз.
    Наставник стал объяснять мне расположение и назначение различ-
    ных шестерёнок, шкивов, ремней передач и вариатора. В его голосе был
    мягкий восточный акцент, что не вязался с его грозным видом.
    — Копнитель, вариатор, мотовило, шнек… повторяй за мной.
    — Шнек, мотовило, вариатор, копнитель, — стал я машинально по-
    вторять слова своего наставника, но в обратном порядке.
    — Бункер, барабан, дека.
    — Дека, барабан, бункер.
    — Когда механик приедет? Ремни нужны, — сам себя спрашивает
    комбайнер-наставник.
    — Ремни нужны. Когда механик придёт? — машинально повторяю я.
    — Главное — не суй руки или ноги куда не нужно. Убьёт — ничего, а
    вот калекой останешься — плохо.
    Комбайнер-наставник подвёл меня к переднему колесу комбайна, что
    находилось под штурвалом.
    — До завтра, — подавая свою громадную ладонь, попрощался он.
    Я, чувствуя себя мужчиной и на равных со своим наставником, раз-
    машисто подал свою руку — и взвыл, подскочив от ужасной боли. Ноги мои
    в одно мгновение оказались на штурвальном мостике, я повис в почти го-
    ризонтальном положении. Моя правая рука умерла от нестерпимой боли в
    широкой ладони моего наставника.
    — Это твоё рабочее место, — флегматично промолвил он и разжал
    свою руку.
    Я сквозь тьму в глазах стал потихоньку приводить свои слипшиеся
    пальцы в жизнь, отрывая левой рукой палец от пальца правой руки.

    ***
    И началась жатва.
    В первый день уборки меня поразили жёлтые пшеничные поля. Каза-
    лось, что им нет ни конца, ни края. По грейдеру движутся вереницы ма-
    шин. Комбайны красными пятнами то там, то тут ведут обмолот. К ним

    подъезжают машины и, нагрузив кузова янтарным зерном, отъезжают в
    сторону совхозного тока. Палит солнце. На небе ни облачка. Мой настав-
    ник, разумеется, вместе со мной косит в стороне, на отдельном массиве.
    Наставник-комбайнер сидит за штурвалом, сосредоточенно глядя, как стеб-
    ли пшеницы ложатся под крутящееся мотовило. Он в комбинезоне и в за-
    щитных очках. На его голове кожаный картуз. Я же в ковбойке и в спортив-
    ных штанах. А на голове у меня сомбреро, купленное в день отъезда в горо-
    де. Я стою на мостике, позади своего наставника и мысленно повторяю его
    движения. От полноты чувств пою какую-то песню из какого-то кинофиль-
    ма. Точнее, не пою, а ору во всё горло, но меня не слышно, песню мою заглу-
    шает рёв мотора. Возле щитка с приборами яркая надпись "Курить запре-
    щается!”. А на передней стороне бункера прикреплён щит с социалисти-
    ческими обязательствами моего комбайнера-наставника:
    Я — комбайнер совхоза "Заря Востока” тов. Белимбуганов, обязуюсь
    скосить 500 га, намолотить 5500 центнеров зерна.
    Вызываю на соц. соревнование комбайнера тов. Айналаенова.
    Бункер уверенно наполняется крупным, спелым зерном. Вот он уже
    полон, наставник выключил движок и кивнул мне.
    Я беру длинный шест и машу им. Стоявшая на обочине машина вско-
    ре подъезжает к нам. Зерно из бункера по выгрузному шнеку сыплется в
    кузов машины. Шофёр подаёт путёвку моему наставнику, и тот с хозяйс-
    ким видом расписывается. Я тоже, конечно, хотел бы расписаться и даже
    потянулся было к путёвке шофёра, но грозный взгляд наставника остано-
    вил мои благие намерения.

    ***
    Был уже третий день уборки, а наставник всё ещё ни разу не разре-
    шил мне сесть за штурвал комбайна. Мне уже стало надоедать всё время
    стоять за спиной моего наставника, и когда наполняется бункер, вызы-
    вать шестом машину. Я стал иногда отпрашиваться у своего наставника
    сбегать на полевой стан, чтобы там пообедать, а не в поле, в тени комбай-
    на, куда также привозили обед. Но обедать вместе с молчаливым и нераз-
    говорчивым наставником — это одно, а на полевом стане, где есть и моло-
    дые девчонки-поварихи, — это совсем другое. Да и там, на полевом стане,
    можно и добавки попросить, и лишний стакан компота, да ещё взять с
    собой этот самый компот и принести наставнику, всё равно он от него
    откажется, так как водители грузовых машин привозили ему ближе к ве-
    черу пиво, а иногда и водку. Вот так мы и утоляли свою жажду: днём чаем
    и компотом, а ближе к ночи я опять компотом, а мой наставник всем ос-
    тальным. И то это бывает тогда, когда мы ночуем в поле, а не в совхозе, где
    мне дали место в общежитии механизаторов.
    Однажды после жаркого полудня уж очень запыхтел наш движок. И
    наставник, подойдя к нему, покачал головой:
    — Да-а, радиатор шумит. Надо бы воды долить.
    — Давайте я схожу, — от радости, что можно прогуляться, предложил я.
    — Бери канистру и иди к обочине, там должен быть придорожный
    арык, а я потихоньку продолжу косить, направляясь в твою сторону.
    Я, устав стоять на мостике за своим наставником и лицезреть только
    его громадную покатую спину, вприпрыжку побежал в сторону обочины,
    размахивая пустой канистрой.
    Комбайн, грозно пыхтя двигателем, который вот-вот должен лопнуть
    от натуги и кипения воды в радиаторе, медленно полз следом за мной.
    От радости, что я один-одинёшенек посреди всего поля, я стал вытво-
    рять различные выкрутасы, то ныряя в пшеницу и исчезая в ней, то вновь
    выскакивая из неё, которая была мне по грудь.
    Комбайн остался далеко позади. И мне было невдомёк, что мой настав-
    ник, забыв про кипящий радиатор, был в полном недоумении, как это я то
    исчезну в пшенице, то опять появлюсь, прикрывшись канистрой, которая из-
    за своего серого цвета была почти не видна среди стеблей созревшего хлеба.
    Комбайнер-наставник проехал то место, где минуту назад исчез и
    потом опять появился я. Он, не выключая комбайн, покинул штурвал и
    подошёл к этому месту. Это место ровное. Пшеница почти на метр подни-
    мается над землёю. Нет ни ямки.
    Комбайнер-наставник озадачен.
    А за его спиной находится радиатор.
    Крышка вот-вот сорвётся. И тут мой наставник увидел меня, когда я
    уже плескался в придорожном арыке, и радостно закричал.
    И тут булькающий, кипящий радиатор достиг апогея.
    Трах!!!
    Струя кипятка, описав дугу, вонзилась в спину моего наставника. Он
    разинул от боли рот, и тут круглая крышка от радиатора падает с неба и
    затыкает этот самый рот наставника-комбайнера.
    Вытаращенные глаза.
    Мои и моего наставника.
    Крышка, как кляп, торчит у него во рту. Я бегу с наполненной канист-
    рой и опрокидываю её на спину моего наставника. На его спине багровая
    полоса. Рубашка разорвана. Он выплёвывает крышку радиатора, и я веду его
    к арыку. И мы оба плескаемся в нём, радостные, что оба живы и здоровы. А
    затем наполняем радиатор отстоявшейся водой, находим крышку и, вклю-
    чив агрегаты комбайна, продолжаем скашивать свой хлебный массив.

    ***
    Я, наверное, видел десятый сон, когда беззаботно спал в общежитии
    механизаторов, а все давно ушли к комбайнам. Последнее, что я слышал
    сквозь сон, — это как жужжит муха на пыльном стекле окна. И тут с трес-
    ком распахнулась дверь и в комнату ворвался мой наставник. Он был одет
    в новую рубаху. Мой наставник потащил меня вместе с кроватью к выходу.
    Я, продолжая держать подушку в руках, спал на ходу. Ведро колодезной
    воды, которое опрокинул на меня наставник, привело меня в чувство. И,
    захватив одежду, одеваясь на ходу, побежал за наставником, который уже
    заводил движок комбайна.
    Это был первый день моей своеобразной, но настоящей учёбы.
    На верхнюю перекладину мостика сел мой наставник-комбайнер.
    Ноги его легли на мои плечи. Таким образом он учит меня водить комбайн.
    Я под его началом веду комбайн, который оставляет за собой кривую ско-
    шенную полосу.
    Мой наставник нажимает правой ногой на моё правое плечо — я по-
    ворачиваю вправо. Мой наставник нажимает левой ногой на моё левое
    плечо — я поворачиваю влево.
    Комбайн сначала идёт зигзагами, затем выравнивается. Потом опять
    зигзагами, затем опять выравнивается. Во всём этом чувствуется, что я
    впервые сел за штурвал комбайна, а мой наставник-комбайнер только
    снисходительно двигает ногами, я же пришибленно повторяю его движе-
    ния — штурвалом. Вот и наполнен первый бункер.
    Я во всём хочу походить на своего наставника и, остановив комбайн,
    выключив двигатель, жестом, похожим на его жест, велю, чтобы он махал
    шестом с ветошью, вызывая машину.
    Мой наставник-комбайнер вначале выпучил от удивления глаза, а
    затем, захохотав, взял шест и стал им махать.
    Подъехала машина, и шофёр, выйдя из кабины, протянул путёвку
    моему наставнику, но я, благо сидел ближе к шофёру, перехватил бумагу и
    подписал.
    — Твоя подпись недействительна, — буркнул наставник, отбирая у
    меня путёвку. И поверх моей подписи поставил свою.
    Шофёр подмигнул мне и спросил:
    — Учишься?
    — Гм.
    — Ну как, получается?
    — Тм.
    — А учитель хороший?
    — Дм.
    Шофёр отъехал. А мой наставник, сев на своё командное место, на-
    чал вновь двигать ногами, которые упирались в мои плечи.
    Учёба продолжалась.

    ***
    Глубокой ночью мой наставник уехал с последней машиной домой, а
    я остался ночевать в комбайне, а точнее в полузаполненном зерном бунке-
    ре. Запах зрелой пшеницы смешался с запахом глубокой осенней ночи,
    когда мохнатые яркие звёзды почти заглядывают в бункер. И тебе кажет-
    ся, что ты ешь только что испечённый в печи хлеб, а точнее краюху хлеба,
    круто посыпанную крупной солью звёзд, и запиваешь этот хлеб земной
    жизни молоком утренних сумерек. И вновь засыпаешь, но уже коротким
    предрассветным сном в канун нового трудового дня жатвы, когда крупные
    твёрдые зёрна пшеницы потекут золотым ручьём, наполняя этот самый
    бункер, в котором ты сейчас спишь и видишь прекрасные сны своей юно-
    сти. И когда-нибудь по найденному зёрнышку в кармане твоего ватника
    или твоей спортивной куртки ты вспомнишь эту бездонную ночь с россы-
    пью звёзд и этот бункер с запахом пшеничного зерна, и это, ещё не ско-
    шенное поле, которое готовится к долгому зимнему сну до новой весны,
    когда вспаханная земля примет во мрак чернозёма тобой сбережённое
    зерно — во имя новых всходов и нового урожая.

    ***
    Ранним утром, когда с первой машиной приехал мой наставник, я уже
    проснулся и, сидя за штурвалом, встретил его неким недовольным видом,
    словно бы говоря, мол, почему опаздываешь, почему я должен ждать тебя?
    Быть может, это как-то задело моего наставника, и он не стал устраи-
    ваться на своё вчерашнее место командира, а встал позади меня, указы-
    вая, что и каким порядком включить тот или иной рычаг, чтобы завести
    двигатель и тронуться с места, проверив все рабочие агрегаты комбайна.
    Вот так я стал косить самостоятельно под чётким руководством своего
    наставника, который, иногда чертыхаясь, поправлял меня и мои действия.
    Ближе к обеду из района подъехал "газик” с открытом верхом, в кото-
    ром сидел фотокорреспондент. Мой наставник тут же прогнал меня со
    штурвала, но не с будущего фотокадра, так как я всё время порывался
    попасть в кадр, пусть даже с заднего плана. Видимо, это всё надоело фото-
    графу и он соизволил заснять меня отдельно, без моего наставника, а на
    заднем плане были видны выгрузной шнек и кузов машины, куда сыпа-
    лось зерно из бункера.
    Затем моего наставника решили повезти на полевой стан, где долж-
    ны были собраться все знатные механизаторы района, для общей беседы
    и интервью.
    Мой наставник второпях вновь показал мне порядок включения аг-
    регатов и сел в открытый "газик”, рядом с шофёром.
    Я, понятное дело, испугался. Одно дело косить, пусть самостоятель-
    но, но чувствовать, так сказать, ногу своего наставника, и даже не ногу, но
    хотя бы плечо, а другое дело, когда его рядом нет.
    Я, видя, что машина вот-вот тронется с места, схватил верёвку, кото-
    рая была прикреплена к пожарному щитку, и, сделав в одно мгновение
    петлю на конце её, словно лассо, метнул её в сторону машины. Петля точ-
    ным броском легла на шею невозмутимого моего наставника. Я чуть не
    вывалился с мостика комбайна. Вцепившись обеими руками в верёвку, я с
    нечеловеческими усилиями начал тянуть её. Машина забуксовала на
    месте. А мой наставник-комбайнер, на то он знатный механизатор, си-
    дит, как вкопанный, словно бы влит в эту машину. Ни один мускул не дрог-
    нул на его лице. Несколько мгновений шла борьба между железной техни-
    кой и моим волевым усилием. Я чувствовал свою победу. Машина медлен-
    но, но всё же потащилась назад. Я сантиметр за сантиметром тяну и тяну
    верёвку, а мой наставник сидит себе, представьте, с невозмутимым ви-
    дом. Он даже не замечает наброшенной на его шею петли. Наверное, он
    весь уже где-то там, на предстоящей встрече знатных хлеборобов.
    Наконец, машина задним ходом подтягивается к мостику, на кото-
    ром нахожусь я, славный потомок в седьмом колене батыров и палуанов
    земли казахской, и только тут встаёт со своего места мой наставник-хле-
    бороб и с молчаливым вопросом обращается ко мне.
    Отдышавшись, я начинаю суетливо немыми вопросами спрашивать
    включение и выключение различных механизмов, одновременно трогая
    их руками.
    Мой наставник-комбайнер ещё раз экзаменует меня. Я правильно
    повторяю все его движения. Наставник возвращается и садится рядом с
    водителем. Машина отъезжает, но, проехав несколько метров, вновь воз-
    вращается. Мой наставник-механизатор поднимается на мостик. Я поду-
    мал, что он решил не ехать на полевой стан, и обрадовался этому, но он,
    сверкнув глазами, забрал мою верёвку и покинул мостик своего корабля.
    Машина, наконец-то, уезжает.
    ***   

    Помню, что я еле отдышался от тех усилий, которые затратил на борь-
    бу с машиной. Я держал пачку сигарет в дрожащих руках, несколько мгно-
    вений рассматривая её, не решаясь закурить, так как рядом над
    приборами алела надпись "Курить запрещается!”, а затем всё-таки ре-
    шился и, махнув рукой, открыл пачку. Долго теребил в руках сигарету, мял
    её. Наконец, стал искать спички. А их нигде не было. Ходил по мостику,
    рылся в ящиках, спичек нет. Стал ходить вокруг двигателя. Дёрнул за ручку
    зажигания, мотор чихнул и замолчал. Ещё раз дёрнул. Мотор чихнул. Вдруг
    гениальная мысль сверкнула у меня в глазах. Дёрнул за ручку и сразу же
    наклонился с сигаретой вовнутрь мотора, выискивая искру, чтобы прику-
    рить сигарету. Всё это я проделал несколько раз. Но безрезультатно. Тягос-
    тное уныние застыло на моём лице. Сижу с незажжённой сигаретой за
    штурвалом. Ноги поднял на поручни. Сижу в позе прохлаждающегося чело-
    века. Вдруг — увидел стоявшую на краю поля машину. Она была едва за-
    метна в полуденный зной. Я схватил шест с ветошью и стал усиленно раз-
    махивать им. Машина сдвинулась с места и вскоре подъехала, встав под
    выгрузным шнеком. А в бункере зерна меньше половины.
    Шофёр с улыбкой поднимается ко мне на мостик и подаёт путёвку. Я
    самым невинным образом прошу у него спички. Гром и молния в глазах
    шофёра, но спички даёт. Я, наконец, закуриваю, сердечно благодарю во-
    дителя и начинаю косить самостоятельно...
    Тут подъезжает комбайнер-наставник на попутной грузовой маши-
    не. Увидев наполненный бункер, остаётся довольным.
    Мой наставник-комбайнер сам садится за штурвал. После встречи с
    газетчиком у него вид почётного человека совхоза. Включает скорость. Ком-
    байн стоит. Включает опять. Комбайн стоит. Включает... бесполезно. Ходо-
    вая часть комбайна сломана. Он смотрит на меня, а я — на него. Он вновь
    смотрит на меня, а я вновь на него. И с каждым взглядом всё красноречивее
    его и моё выражения, но противоположное по значению. Гнев и испуг, ярость
    и жалость, негодование и недоумение, отчаяние и удивление.
    Наставник выключает комбайн. Я следом за ним осторожно спуска-
    юсь и держусь на расстоянии. Мой наставник обходит комбайн и осмат-
    ривает все механизмы и агрегаты. Я иду следом за ним и также осматри-
    ваю всё, что трогает рука моего наставника. Он осматривает сцепления и
    ремни передач. Я тоже осматриваю их, стараясь нарисовать на своём лице
    выражение моего наставника. Но у меня ничего не получается. Мой на-
    ставник-хлебороб присвистнул. Я, разумеется, тоже присвистнул. От ко-
    робки передач, что расположена под вариатором, были растеряны два
    нижних болта. Нигрол — выработанное масло, капал на скошенное поле,
    образовав небольшую зеркальную лужицу. Мой наставник-комбайнер до-
    стаёт ключи и откручивает кожух от коробки передач. Весь нигрол выте-
    кает. Зеркальная поверхность отражает рассерженный взгляд наставни-
    ка и мой испуганный взгляд.
    Мой наставник-комбайнер ещё раз обходит комбайн и подзывает
    меня. Мы оба лезем под копнитель. Наставник указывает на заднее коле-
    со и поворотную ось, а затем заставляет меня подкрутить болты. Я оста-
    юсь под копнителем. Моему наставнику видно, как торчат мои ноги из-
    под копнителя, а руки подняты над головой. Вот в таком неудобном поло-
    жении я закручиваю гайки и болты.
    Мой наставник-механизатор берёт переднюю часть коробки передач
    и всматривается вдаль. Никаких машин нет. Вдали движутся комбайны.
    Жара. Мой наставник, вздохнув, взваливает эту самую переднюю часть
    коробки передач себе на плечи и идёт в сторону совхоза.
    Идёт и оглядывается назад, на комбайн, где всё так же торчат из-под
    копнителя мои ноги. Мне тоже видно, как удаляется фигура моего настав-
    ника с коробкой передач на плечах. Я, укрепив свои руки по-удобному на
    поворотной оси, засыпаю и снится мне вот что:
    Часы на волосатой руке моего наставника, которая придерживает
    эту самую коробку передач на его плече, отсчитывают секунды и мину_
    ты, вырастая в драгоценные часы уборки хлеба. Затем эта рука сбрасы_
    вает коробку, а самого лица моего наставника мне почему_то не видно.
    Одна только рука и часы чуть выше запястья. Ожесточённая жестику_
    ляция. По этой самой жестикуляции можно догадаться, что мой настав_
    ник пробивает себе на РТС новую коробку передач. Большая стрелка часов
    медленно, но заметно движется по циферблату. А рука продолжает же_
    стикулировать. И здесь появляется множество рук, словно бы какой_то
    клубок змей. Видны среди них и белоснежные манжеты мужских рубашек.
    А в центре выделяется рука моего наставника. Грязная, замасленная,
    волосатая рука. А на ней часы с неумолимо движущейся стрелкой.
    Стрелка уже показывает четыре часа. Мне сквозь сон или во сне
    видно, что эта самая рука наконец_то получает новую коробку передач
    и взваливает её на левое плечо моего наставника.
    А дальше что было, я уже не помню. Помню, что и я что-то делал со
    своими руками, когда невзначай проснулся, а затем опять уснул.
    А тем временем мой наставник, отдуваясь, подошёл к комбайну и по-
    ложил новую коробку передач у переднего колеса. Он вытер обильный пот и
    тут в поле его зрения попадают мои торчащие ноги. Мой наставник смотрит
    на часы, потом на мои ноги. Прошло больше трёх часов, а они, ноги, всё в
    том же положении — торчат из-под копнителя. Мой наставник обошёл коп-
    нитель. Кашлянул. В ответ ни звука. Постучал по копнителю. Тишина. Крях-
    тя, залез под копнитель. А я, привязав свои руки к задней оси, самым бессо-
    вестным образом спал. И лицо моё было закрыто учебником "Жатки и ком-
    байны”. Со стороны казалось, что я что-то закручиваю на задней оси, так
    как руки мои были привязаны и возвышались над моим лицом.
    Мой наставник сорвал с моего лица книгу и отшатнулся, увидев мои
    широко раскрытые глаза. Он пока ещё не знал, что я могу спать и с откры-
    тыми глазами.
    Придя в себя, мой наставник послушал стук моего сердца. Поняв, что сер-
    дце моё бьётся, он радостно улыбнулся и в тот же миг его радость сменилась
    гневом. Развязав руки, он выволок меня за ногу из-под копнителя. Волоча по
    земле, он дотащил меня до коробки передач. Я встал с виноватым лицом.
    Мой наставник, указывая на себя, потом на коробку, затем опять на
    себя и опять на коробку, ожесточённо показывал в сторону совхоза.
    Та же самая рука с часами то сжималась, то разжималась, то сжима-
    лась, то разжималась...

    ***
    В этот самый день мы косили до глубокой ночи. Мой наставник-ко-
    робконоситель немного успокоился. И даже дал мне штурвал по дороге в
    совхоз. Последний бункер этой ночной смены мы решили выгрузить на
    совхозном току.
    Пыль. Гул. Свет ярких фонарей и прожекторов. Одним словом, битва
    за урожай.
    Мой наставник вышел у весовой и стал наблюдать, как я въезжаю на
    совхозный ток. Я, подъезжая к гурту зерна, — надо же какая беда, — задел
    выхлопной трубой, что торчит над двигателем комбайна, провода пере-
    носки. Сноп искр. Треск. Весь мой комбайн под напряжением. Меня швыр-
    нуло из-под штурвала. Я оказался на земле. Глаза закрыты, в ушах звон.
    Схватился за голову мой наставник-учитель. Хочет бежать к комбай-
    ну. И тут я, медленно встав на ноги и не отрывая их от земли, кричу:
    — Не ходи сюда, здесь шаговое напряжение!
    Вижу, что мой наставник застыл на месте. А я, как учили меня на
    уроках физики, передвигая ступни одну вдоль другой, медленно начал
    двигаться в сторону общежития механизаторов. Мой наставник стоял, как
    вкопанный, а я двигался и двигался, даже когда уже вышел из зоны на-
    пряжения. Дойдя таким образом до дверей, я мгновенно скрылся за ними.
    Закрыл дверь на крючок и повалился прямо в одежде спать. И не слышал,
    как рвался ко мне мой наставник, как колотил дверь кулаками, издавая
    громкие проклятия и слова благодарности, что я остался жив.

    ***
    Уборка уже подошла к своей середине. Однажды я пришёл к комбай-
    ну раньше своего наставника, держа в руках какой-то подозрительный
    щит. Посмотрев на соцобязательства моего наставника, я погладил свой
    щит и укрепил его рядом. На щите была надпись, сделанная мной в про-
    шедшую ночь:
    Я — Донголеков обязуюсь скосить _____ га и намолотить _____ ц.
    Вызываю на соц.соревнование тов. Белимбуганова.
    Количество гектаров и центнеров пустовало. Я в пустые графы занёс
    сначала 300 га и 4000 ц., а потом, вздохнув, стёр и написал мелом 500 и 5500.
    Подошёл мой наставник, когда я с горделивым видом сел за штурвал
    нашего комбайна, и жестом указал на мой щит:
    — Что это?
    Я указал на его обязательства, затем на него самого. Потом таким же
    жестом на свои обязательства и на себя — и развёл руками.
    Мой наставник, горячо жестикулируя, стал объяснять мне, что со-
    ревноваться на одном комбайне нельзя. Показывает на комбайн и подни-
    мает один палец. Показывает на себя и на меня и — показывает два паль-
    ца. А затем пальцами опять показывает на меня — мол, сопляк ещё, чтобы
    со мной соревноваться!
    Я сижу молча, не внимаю его жестикуляции. А мой наставник, который
    не сопляк, лезет на бункер, собираясь сорвать мои соцобязательства, да не
    тут-то было! Я грудью встал, чтобы защитить свои планы и обязательства от
    таких посягательств, пусть даже он мой наставник вот уже вторую неделю.
    Мой наставник, сплюнув, садится за штурвал. Я же, ехидно улыба-
    ясь, держу свою вахту, стоя на мостике нашего степного корабля.

    ***
    Однажды, когда выгрузили очередной бункер зерна в кузов подъе-
    хавшей машины, я заметил, что к нам едет на велосипеде девочка-пио-
    нерка. У неё в руках была баночка с белой краской и кисточка. Она
    подъехала к нашему комбайну, отдала салют, на что я её приветствовал своим
    сомбреро. Затем поднялась к нам на мостик и рядом с соцобязательствами
    моего наставника быстро и аккуратно нарисовала три звёздочки. Мой
    наставник-комбайнер сердечно улыбается, глядя на звёзды своего труда.
    Но не тут-то было. Я молча взял у девочки-пионерки баночку с белой крас-
    кой и сам подрисовал тоже три звёздочки, но под своими соцобязатель-
    ствами и размером, конечно, поменьше, чем звёзды моего учителя, кото-
    рый с недоумением уставился на меня:
    — Почему?
    Я стал пальцем показывать на него, а затем на три его больших звез-
    ды. А потом на себя и на три моих маленьких, ну прямо очень маленьких
    звёздочек. Опять немой вопрос в глазах моего наставника.
    Я провёл кисточкой вдоль бункера, показывая, что половина бункера
    с зерном — его, а другая половина — моя.
    А мой наставник, мой учитель-механизатор, мой благодетель-хлебо-
    роб с негодованием показывает на ряд соломенных копен и указывает на
    меня, мол, это твоё, а затем дотрагивается до бункера и с гордым видом
    утверждает, что это — его.
    Я вновь провожу белой краской вдоль бункера. Половина — твоя, по-
    ловина — моя. А комбайнер вновь машет на копны соломы и тычет в меня
    пальцем. Бедная девочка переводит свой испуганный взгляд то на моего
    наставника, то на меня, то на моего учителя, то на его ученика, опять-
    таки на меня.
    Мой наставник, сам не зная почему, берёт кисточку и проводит ли-
    нию поперёк бункера, а я — вдоль. Он поперёк, а я опять — вдоль. Разуме-
    ется, что это одно и то же, но дело же в принципе. И тут мой наставник,
    учитель-благодетель, в сердцах проводит поперёк всего комбайна большую
    белую линию, т. е. всё, что после бункера, начиная от двигателя — это моё.
    Девочка-пионерка, взяв пустую баночку с кисточкой, быстро-быстро
    уехала на своём велосипеде. А мы, разделённые белой полосой, так назы-
    ваемой демаркационной линией, сидим, каждый сам по себе.
    Хмурый мой наставник ведёт наш степной корабль на третьей скоро-
    сти. Я, стоя на мостике, подпрыгиваю, но терплю, так как нахожусь на
    своей территории. Мне видна только широкая спина наставника, за кото-
    рой скрываются обида и негодование от непонятного для нас обоих разде-
    ла территории нашего общего корабля полей.
    Мотор ревёт. Мотор надрывается. Бешеным дождём падает пшеница
    в бункер.
    Вдруг — треск, грохот, звон. Клубы дыма, и я весь в копоти. Комбайн
    мгновенно останавливается. Медленно останавливаются и все агрегаты
    и механизмы.
    Дым постепенно рассеивается. От мотора идёт пар. С боку, на кожухе
    двигателя, зияет рваная дыра. Из неё торчит шатун. Такой же рваной формы
    зияет дыра на полях моего сомбреро. Я, честно говоря, был в шоке. А комбай-
    нер схватился за голову, сорвал со своей головы кожаный картуз и заплакал.
    Из рваной дыры мотора медленно вытекало масло нашего прошло-
    го бытия.

    ***
    Помню, что сидели в скорбном молчании, не глядя друг другу в глаза.
    Полным ходом идёт страда, а наш комбайн, наш корабль полей стоит
    со своим мёртвым сердцем — разорванным на куски двигателем. Уныло
    взирали на нас наши соцобязательства.
    Я не выдержал всего этого и побежал в сторону совхоза. Мой настав-
    ник, мой учитель, мой благодетель не стал меня останавливать, да ему
    было не до меня.
    Я на попутной машине примчался на РТС и излил свой поток красно-
    речия, в результате чего дали мне машину "Техпомощь”, подъёмный кран,
    а самое главное — новенький мотор-двигатель, который погрузили на от-
    дельную платформу.
    Когда я в сопровождении этого эскорта приехал к месту нашей траге-
    дии, мой наставник обнял меня и по его щеке проползла скупая мужская
    слеза — слеза благодарности.
    Мы быстро вместе с ремонтниками открутили болты, которыми был
    прикреплён наш старый двигатель, подъёмный кран опустил его на при-
    дорожный пригорок. Также в один присест установили новый двигатель,
    завинтили болты. Подъёмный кран и "Техпомощь” уехали, пожелав нам
    дальнейшей успешной работы. А мой наставник-комбайнер почему-то не
    спешит заводить комбайн.
    Он с печальным видом подошёл к старому движку и с благодарнос-
    тью поклонился ему.
    — Три года мне верой и правдой служил, — со вздохом сказал мой
    наставник.
    Я по траектории полёта осколка кожуха пошёл искать его. И вскоре
    нашёл и с благоговением положил рядом с нашим старым движком.
    И встал, как младший брат, рядом со своим наставником.
    Вскоре тишину поля нарушил рёв нашего нового двигателя.
    Мотовило, крутящийся шнек, вариатор, копнитель — всё пришло в
    движение.
    Колосья ровными рядками ложились под крутящееся мотовило.
    Бункер вновь стал наполняться зерном.

    ***
    Страда подходила к своему героическому завершению. Я со своим на-
    ставником завершал косовицу на нашей делянке. Уже было бабье лето. Небо
    бездонное и безоблачное. Видно, как в голубом пространстве неба висят
    паутинки. Мелкие поломки у нашего комбайна случались, и мы сообща
    исправляли их во имя бесперебойного ритма жатвы. И надо сказать, что
    никогда больше не ссорились и не делили общий корабль нашей судьбы.
    И вновь крутится мотовило, загибая под себя колосья пшеницы. И
    вновь наполняется бункер. И вновь подъезжает машина и освобождает
    бункер от зерна.
    Мотовило сделало один оборот, ещё один и почему-то остановилось.
    Мой наставник, сплюнув от досады, спустился вниз и долго копошил-
    ся под мотовилом. Место за штурвалом занимаю я. У меня лирическое,
    осеннее настроение. Виден журавлиный клин. Курлычет. Я наблюдаю за
    журавлями. Одна рука облокотилась на рычаг включателя механизмов.
    Мне почему-то грустно и я забываю обо всём на свете. Даже о своём на-
    ставнике, который всё ещё колдует под мотовилом. Я машу своим дыря-
    вым сомбреро журавлям. И не заметил, как другая рука упирается на ры-
    чаг включения. И подлый рычаг легко поддаётся упору моей руки.
    Включаются все молотильные аппараты.
    И тут я очнулся от своей элегии.
    Ужас в моих глазах.
    Вся жатка работает. Вращается мотовило. Взад-вперёд бегает нож
    среза колосьев. Мои, полные ужаса глаза. Я вижу, как кожаный картуз
    моего наставника болтается на мотовиле и как медленно скрываются ноги
    комбайнера в штиблетах под шнеком.
    Комбайн урчит, шумит, работает, набирая обороты.
    Картуз, подпрыгнув на лопастях мотовила, скрылся за ногами моего
    наставника.
    Весь корпус комбайна трещит, стучит, грохочет.
    Я схватился за голову, а затем поднял руки к солнцу:
    — Всевышний, помоги!..
    Рву на себе волосы. Слёзы на глазах. Комбайн ревёт. Я с ужасом
    сую руку в бункер и достаю оттуда рубашку моего наставника. Она вся
    изжёвана всеми молотильными механизмами, а затем достаю комби-
    незон, майку... и самое последнее, что я достал оттуда, из ада, это —
    Категория: В семейном кругу | Добавил: Людмила (11.11.2010)
    Просмотров: 752 | Теги: Бахытжан КАНАПЬЯНОВ | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz