Воскресенье, 25.06.2017
Памяти Владимира Гундарева
Меню сайта
Категории раздела
Проза [82]
Поэзия [107]
Документальная проза [29]
К 65-летию Великой Победы [9]
Культура. Общество. Личность [36]
Публицистика [0]
Далёкое — близкое [9]
Времён связующая нить [4]
Критика и литературоведение [22]
Искусство [24]
В семейном кругу [21]
Детская комната «Нивы» [2]
Публицистика [15]
Cатира и юмор [10]
Наследие [9]
Актуальный диалог [1]
На житейских перекрестках [12]
Приключения. Детектив. Фантастика [25]
Наш общий дом [15]
Из почты "Нивы" [9]
Философские беседы [2]
Летопись Евразии [8]
Параллели и меридианы [8]
Природа и мы [6]
Краеведение [5]
Слово прощания [1]
Горизонты духовности [6]
История без купюр [5]
Творчество посетителей сайта [55]
Здесь вы, посетители сайта, можете опубликовать свои произведения.
Стихи Владимира Гундарева [5]
Проза Владимира Гундарева [4]
Форма входа
Наш опрос
Что вы думаете о русской литературе в Казахстане?
Всего ответов: 243
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Литературный дом Алма-Ата

  • Облако тегов
    Поиск
    Translate the page
    Главная » Статьи » Критика и литературоведение

    З. Мерц. «Вот так втроём мы отслужили слову...»
    "Литература — моя плоть и кровь…” — эти слова Павла Васильева, зафиксированные в протоколах допроса по "Делу Сибирской бригады” в 1932 году, с полным правом можно отнести и к друзьям его юности: Борису Корнилову и Ярославу Смелякову.
    В 30-е годы они были, пожалуй, в числе самых популярных поэтов. Их стихи переписывали, заучивали наизусть, о них яростно спорили, ими восхищались и их же категорически отвергали. В литературе у каждого из них был свой путь длиною в жизнь, схожие судьбы и одна любовь — Поэзия.
    Мы шли втроём с рогатиной
                     на слово
    и вместе слезли с тройки
                    удалой —
    три мальчика,
    три козыря бубновых,
    три витязя бильярда и пивной.            
        Так о своей юности и друзьях написал в 60-е годы прошлого века, уступив первенство погибшим, Ярослав Смеляков.
    "Был первый — точно  беркут  на  рассвете, летящий  за  трепещущей  лисой…”
    Конечно же, это Павел Васильев…
    Он родился 23 декабря 1909 года (по старому стилю) в Зайсане, в маленьком городке на самой границе с Китаем, в семье школьного учителя, сделал свои первые шаги и записал первые стихи в синюю тетрадку с занятным названием "Сказки забавные деда чернильные” в Павлодаре. И рано повзрослев, в 16 лет, полетел из своей "поэтической колыбели” на самый край земли, и влекла его мечта: "стать большим поэтом”, основанная на уверенности в себе, в своём незаурядном таланте. "Судьба козыряет мной”, — скажет он своему приятелю Донату Мечику. Да, "козыряет” и направляет. Во Владивостоке произошла судьбоносная встреча с друзьями С. Есенина — любимого поэта, которому в начале своего творческого пути он стремился подражать, у которого учился, — Р. Ивневым и Л. Повицким. С их благословения, после успешного публичного выступления в университете, окончательно поверивший в свои силы, юный поэт едет покорять Москву. Но по дороге заезжает в Хабаровск, на некоторое время обосновывается в Новосибирске и становится одним из постоянных авторов "Сибирских огней”, редактор которого В. Зазубрин высоко оценил его стихи. В этом журнале уже печатались Л. Мартынов, С. Марков, И. Шухов. В то время в Новосибирске как в зеркале, отражаются все перипетии сложной борьбы между литературными группировками страны, которые стали массово появляться после революции 1917 года. Многие из них сразу же и исчезали, даже не успевая оставить после себя какой-либо заметный след. Как отмечал В. Зазубрин, говоря о писательских организацияхСибири и Дальнего Востока после Октября, "все они возникали по содружеству, по знакомству, а не поэтическим или идеологическим признакам”. Самой же мощной литературной организацией в те годы была Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), которая на протяжении многих лет считалась "проводником партийной линии в литературе, причём сама партия поставила эту организацию в исключительное, командное положение. РАПП заявила о себе не только как о пролетарской писательской организации, но и как о представителе партии в литературе и выступления против своей платформы рассматривала как выступление против партии”.
    В ассоциацию входили многие крупные писатели: А. Фадеев, А. Серафимович, Ю. Либединский и др. Её печатным органом стал новый журнал "На литературном посту”. В отличие от Пролеткульта и "Октября” рапповцы призывали к учёбе у классиков, особенно у Л. Толстого, в этом как раз и проявилась их направленность на реалистическую традицию. Но в остальном рапповцы не зря характеризовали себя как "неистовых ревнителей пролетарской чистоты” (Ю. Либединский). Художественное слово, по их мнению, играло в литературе второстепенную роль, а оценивать произведение нужно было только с классовой позиции автора. Они требовали установления гегемонии пролетарских писателей административным путём, посредством передачи им органов печати, вытеснения "попутчиков”, а среди них были выдающиеся поэты и писатели, из журналов и сборников. В истории литературы ассоциация печально известна, прежде всего нападками на литераторов, не соответствовавших, с точки зрения рапповцев, критериям настоящего советского писателя.
    Однако вряд ли юный поэт мог тогда разобраться во всех тонкостях идеологических программ литературных группировок, но свою позицию определил чётко и со всей ответственностью заявил:
    По указке петь не буду сроду, —
    Лучше уж навеки замолчать,
    Не хочу, чтобы какой-то Родов
    Мне указывал про что писать.
    Чудаки! Заставить ли поэта,
    Если он — действительно поэт,
    Петь по тезисам и по анкетам,
    Петь от тезисов и от анкет.
    "Какой-то Родов” — "большой специалист по части передержек и травли”, так характеризовали этого литературного деятеля в "Сибирских огнях”, совершенно бездарный критик и невежественный человек, писавший разгромные статьи с политическим подтекстом, выявляя всюду "врагов” и ставший со своими соратниками причиной гибели многих талантливых писателей, был сотрудником журналов "Октябрь”, "На посту”, заведовал отделом литературы и искусства газеты "Советская Сибирь” и, пытаясь "приручить” Павла Васильева, вначале печатал его стихи. Но воспитательные методы Родова так и не сделали из Васильева рапповца, а привели к прямо противоположному результату: в четвёртом номере "Сибирских огней” и появилось это стихотворение "Письмо” с есенинскими интонациями, рассказывающее о павлодарском палисаде и определившее жизненное и творческое кредо юного поэта. Отношения с "Советской Сибирью”, благодаря непокорности П. Васильева, были полностью испорчены, и он уезжает в Омск к родителям, затем наведывается в Павлодар и оттуда в июле 1927 года впервые приезжает в Москву с целью покорить столицу. Но эта поездка не принесла желанного успеха. Опубликовав одно-два стихотворения в "Комсомольской правде”, не имеющий жилья и постоянной работы, П. Васильев вынужден оставить рабфак искусств им. А. В. Луначарского, куда он поступил по направлению, выданному правлением Всероссийского Союза писателей, и уехать из Москвы. "Это не отступление, не подумай. Это — старт. Мне нужно хорошенько разогнаться, и тогда я прыгну”, — сказал он перед отъездом на вокзале другу П. Северову.
    Павел вновь едет на Восток. Туда, в край романтики и мужества, его влекут дух исканий и перемены мест, неутолимая жажда общения с людьми. "Тебя вдохновляет Байкал? — спросил как-то Васильева К. Вахнин. — Меня может вдохновить только человек, подобный Байкалу! — вполне серьёзно ответил Павел”. Он постоянно приезжает в Новосибирск, Сибчикаго, как тогда называли этот стремительно растущий город, и оказывается в эпицентре литературно-политических схваток. Журнал "Сибирские огни”, где он считался уже своим, обвинялся в "шовинизме” и "великодержавии”, любая попытка защититься и ответить недоброжелателям вызывала шквал новых обвинений. Очевидно, что идеологи РАППа действовали, ощущая мощную поддержку московских соратников. Обстановка в Новосибирске накалялась и становилась невыносимой. Опасаясь за судьбу молодых поэтов Титова и Васильева, ведущих богемный образ жизни и понимая, чем это грозит им со стороны Родова и Курса, Н. Анов отправляет их в командировку по Сибири и Дальнему Востоку. В васильеведении утвердилось пресловутое мнение, что П. Васильев в это время скитается по Сибири, работает каюром в тундре, старателем на золотых приисках. Вообще многие мифы зарождались с лёгкой руки самого поэта. Обладая безудержной фантазией, он придумывал себе биографию и события, участником которых якобы бывал. Дочь поэта, Н. П. Фурман, почти всю жизнь посвятившая изучению творчества своего отца, опираясь на факты, полностью опровергает эти выдумки о бродяжничестве. "… Всё неправда, — не бродил П. Васильев по тайге. От Новосибирска до Сретенска ехал в поезде, от Сретенска до Благовещенска и до прииска Майский — на пароходе, затем в экспедицию на оленьем поезде и на собачьих упряжках. Не работал он золотоискателем — ребята были на подхвате, помогали старателям, не был каюром в тундре (он был в уссурийской тайге). Нет, он только наблюдал, учился. Затем заболел цингой и поэты уехали в Хабаровск… А вот матросом на каботажном судне и рыбаком ему довелось быть. Как раз прибыл из Хабаровска во Владивосток к началу навигации”. Свои впечатления от путешествия красочной кистью художника П. Васильев описал в очерках "На Тафуине”, "В Хакодате”, "Люди в тайге” и в "Золотой разведке”. А в далёкий Павлодар к подруге детства И. Пшеницыной полетело письмо, полное фантазии и бравады. Очень уж хотелось Павлу выглядеть этаким искушённым и несколько подуставшим от жизни человеком.
    "Здравствуй, Ира! Ты, конечно, уж никаким образом не угадаешь, кто тебе пишет. А пишет Павел Васильев. Помнишь?..
    Мне почему-то страшно захотелось написать тебе — именно тебе и никому больше. Не буду вдаваться особенно в "психологию” — скажу только, что иногда у человека бывает потребность вспомнить о давно утерянном и дорогом…
    Вот так и со мной случилось. Вдруг поплыли перед глазами картины прошлого — незабываемые, чудесные картины!.. Помнишь, как мы с Юркой играли в "индейцев”?.. Как берегли несметные сокровища бабок?.. Как дрались с ребятами из окрестных дворов? Сорванцы были — не правда ли?..
    … Однако давно миновал апрель моей жизни. Всё переменилось. Теперь я довольно известный сибирский поэт и корреспондент популярных газет и журналов. Я печатаюсь в журналах "Новый мир”, "Красная новь”, "Сибирские огни” и получаю дальние дорогооплачиваемые командировки.
    Я побывал в Ташкенте, Самарканде. Москве, Батуми, Константинополе, Владивостоке… Вышел в Сибкрайиздате сборник моих художественных очерков и выходит скоро сборник стихов. Критика возлагает на меня большие надежды.
    Сейчас пишу тебе из г. Хабаровска. Хочешь, я расскажу тебе, как я сюда попал?
    В августе 1928 г. я получил командировку от газеты "Советская Сибирь” на золотые прииска.
    Я пересёк сначала всю Западную Сибирь, обогнул озеро Байкал, задержался в Бурято-Монгольской республике, посетил знаменитую каторжанскую Шилку, разрезал затем пополам почти всю и Восточную Сибирь и свернул на знаменитые Нижнее-Селемджинские золотые прииска. Как я жил там, знает Юрий, которому я с приисков посылал письмо в Томск. Я охотился, разыскивал золото и в конце концов отправился с экспедицией Союззолота на реку Нору, берущую начало у Яблонова хребта. Во время этой экспедиции я заболел цингой и был принуждён уехать в город. Сейчас я пока живу в Хабаровске, но скоро уеду во Владивосток. Мне необходимы морские купания и "весёлая жизнь” — т.е. жизнь, полная развлечений…
    … Ира! Передо мной открылись сейчас очень широкие перспективы. Я полон творческой энергии, и всё же порой мне бывает неимоверно грустно. Чего-то не хватает. Чего — сам не пойму. Я ищу успокоения в вине, в шумных вечеринках, в литературных скандалах, в непреодолимых трудных маршрутах, в приключениях, доступных немногим, — и нигде не могу найти этого успокоения. Бывают минуты, когда мир пуст для меня, когда собственные достижения мои кажутся мне ничтожными и ненужными…
    Где-то внутри меня растёт жадная огромная неудовлетворённость…”.
    "Самое интересное в этом письме всё же другое: насыщенность разнообразными внешними впечатлениями и ощущение какой-то растерянности, потери устойчивого ориентира. Обилие жизненного материала явно не умещалось в только-только нащупываемые стихотворные формы. Отсюда — преобладание внешнего рисунка, перечисление зримых примет, ярких и объёмных, но мелькающих, словно в калейдоскопе, на что обращали внимание многие критики и исследователи, анализируя стихи Васильева рубежа 20-30-х годов, — отмечает С. Куняев. — Легче всего пережитое умещалось в рамки газетного очерка — жанра необременительного и оставляющего куда большую свободу изложения”. Вообще-то Павел, обладаяалантом легко и быстро сочинять на любую заданную тему, часто отступал от своего же правила, что "стихи должны отрываться от сердца с кровью” и "грешил” заказными произведениями, которым затем выносил собственный приговор: "халтура!”. На обложках книг "Люди в тайге” и в "Золотой разведке”, которые имеются в фондах Дома-музея, как раз такие записи: "Первая ласточка халтуры” и "Тот же грех, в том же году”. Но это всё же была не халтура: очерки начинающего писателя можно смело ставить в один ряд с произведениями самых лучших очеркистов тех лет. Здесь, скорее, он выполнял "заказ времени” и пробовал свои силы, поэтому они и заслужили такой оценки автора. Своему другу С. Поделкову Васильев как-то обмолвился: "До тридцати лет буду писать стихи, а потом перейду на прозу — навсегда!”.
    Теперь мы знаем, что до 30-ти П. Васильеву дожить не дали. Не будет в его жизни Батуми и Константинополя, а книги очерков выйдут в Москве, ещё впереди поездки в Ташкент и Самарканд, Кзыл-Орду и Салехард. Его стихи будут публиковать "Новый мир” и "Красная новь”, "Пролетарский авангард” и "Рабочий путь”, но так и не будет напечатана при жизни поэма "Песня о гибели казачьего войска” и не увидят свет пять сборников стихотворений, подготовленных им при жизни. Его ожидает большой успех и признание, как простых читателей, так и видных литераторов и общественных деятелей. Он познает любовь и ненависть, успех и зависть, травлю и преследование. Он будет трижды арестован и трижды будет уничтожен его архив. И на долгие 20 лет его имя и поэзия будут вычеркнуты из истории советской литературы.
    В областном архиве
    г. Караганды хранится архив репрессированного писателя М. Е. Зуева-Ордынца, знавшего вдову П. Васильева
    Е. А. Вялову по поселению в Актасе. Тогда там держали многих бывших узников
    ГУЛАГа, их не прописывали даже в Караганде. Соседкой Зуева-Ордынца одно время и была Елена Александровна, осуждённая как жена "врага народа” на 19 лет лагерей и поселения. В Карлаге она работала на отделениях Жаманжол, Ялта, Карабулак, Карашокы чабаном, строителем, учётчиком на овцеводческой ферме. В 1948 году её объявили вольнонаёмной, и она поселилась в Актасе, работала на шахте № 105 нормировщицей, а затем оператором в гараже.
    В архиве М. Е. Зуева-Ордынца среди писем, документов и рукописей имеется дневник, который представляет собой огромную ценность. В нём — самые сокровенные мысли человека, прошедшего все ужасы лагерей и пережившего страшную трагедию в своей жизни. "Как изуродовали нам души. И с такой изуродованной, больной душой приходится жить”, — откровенно признавался М. Е. Зуев-Ордынец.
    Категория: Критика и литературоведение | Добавил: Людмила (25.05.2011)
    Просмотров: 742 | Теги: Закия Мерц | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Нас считают
    Наши комментарии
    Очень красивое стихотворение. Мы с моим учеником написали музыку к этому стихотворению и будем исполнять как песню. biggrin
    Спасибо автору! Вас обязательно укажем!

    Совершенно согласен с Вами, страданию творческих людей нет предела. Глобализация и потребл....ство перечеркнуло прошлое. Настоящих Поэтов еденицы. По большому счёту правят бал графоманы, а посему     в память о сегодняшней дате 25 августа, ДЕНЬ СМЕРТИ ВЛАДИМИРА РОМАНОВИЧА, предлагаю стихотворение замечательного Каинского (г.Куйбышев) Новосибирская область Василия Закушняка.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Земные радости познавший,
    Осенней тихою порой,
    Однажды я листвой опавшей
    Найду приют в земле сырой.
    Пришёл я в этот мир с любовью:
    Мир невозможен без любви!
    Мне будут петь у изголовья
    В загробной жизни соловьи.
    Святыми всеми заклинаю:
    Я этот мир до слёз люблю!
    Любя, простишь меня, родня.
    Любя мы встретимся в Раю.
    Творец, заслышав песню эту,
    Благословит последний путь.
    Всего- то надобно поэту
    Свеча, да ладанка на грудь.
    Когда Покров безмолвно ляжет,
    Листвой опавшей стану я.
    Пусть будет пухом мне лебяжьим.
    Святая Русская Земля.
    Всё так естественно и просто,
    Как беглый взгляд со стороны.
    Путь от рожденья до погоста,
    От крика и до тишины...

         С уважением, Сергей

    Здравствуйте, уважаемые! Прошу прощения, у видео нет звука, а очень хотелось бы послушать, о чём говорил Поэт. Не могли бы Вы перезагрузить видеоролик? С уважением, Сергей.

    Хороший стих. Но есть маленькие проблемы. Третья строка "Но слезы душат и никак" что НИКАК? не понятно... В строке "Другие руки тЕбя ждут," сбой ритма. С ув. Олег

    Хорошая песня получилась, Надежда. Вот только маленькая помарка бросается в глаза. Сбой ритма в строчке "ТвОи дни, с другою разделенные," поменяйте местами "Дни твои, с другою разделенные," и всё встанет на места. С ув. Олег

    Рад Вашему визиту.

    Спасибо Людмила. Извините за поздний отклик.

    Спасибо большое. Я очень рада! Спасибо руководителям сайта за возможность дарить стихи!!!

    Спасибо, Надежда. понравилось. Как это знакомо...

    На свете ничего не возвратить назад..Увы!..Как здорово у вас все это подмечено..Понравилось..Мое..и как у меня..(про живу..))

    Наш сайт
    Copyright Журнал "Нива" © 2017
    Создать бесплатный сайт с uCoz